Великая Отечественная война стала моментом наивысшего напряжения сил нашего народа и одновременно — моментом истины для всех социальных институтов, включая Церковь. И именно в этот драматический период проявился глубочайший идейный раскол внутри православного духовенства. Пока на захваченных территориях СССР и в эмиграции отдельные клирики пошли на прямую сделку с оккупационным режимом, в Москве митрополит Сергий безоговорочно благословил советский народ на священную войну с фашизмом. Однако сегодня, спустя девятнадцать лет после канонического объединения, наследие тех самых зарубежных споров снова заявляет о себе, навязывая обществу спорные догмы.

Необходимо открыто признать тяжелые факты истории: деятельность значительной части русской зарубежной церкви в годы Второй мировой войны носила коллаборационистский характер и шла вразрез с интересами Отечества. Руководство Карловацкого синода сознательно ориентировалось на Берлин. Нацистское руководство строило для них кафедральный собор Воскресения Христова и ремонтировало православные храмы, рассчитывая на идеологическую поддержку в войне против СССР. И карловацкие церковники оправдали эти ожидания. Они строили планы, искали контакты с немецкими властями и надеялись, что после падения Москвы они заменят патриаршую иерархию во главе с Патриархом Сергием.

Ужас нацистской агрессии эти деятели пытались оправдать религиозной риторикой. Примером такого духовного падения служит обращение архимандрита Иоанна (князя Шаховского) «Близок час», опубликованное летом 1941 года. В нем Шаховской писал о проливающейся на русских полях крови с надеждой, утверждая, что война призвана уничтожить большевизм, а немецкое оружие выполняет высшую волю. Называть нападение нацистской Германии, несшей нашему народу уничтожение и рабство, «очистительным актом» — это глубокое заблуждение и искажение христианского учения.

Самое тревожное, что отголоски этой риторики порой проникают и в современный дискурс. Мы сталкиваемся с официальными суждениями, согласно которым фашистская агрессия против народов СССР трактуется как «Божья кара за грехи большевизма». Вдумайтесь в богословскую и этическую проблематичность этого тезиса: получается, что трагическая гибель 27 миллионов советских граждан объявляется проявлением высшей воли. Получается, что сожжение детей в белорусских деревнях, блокада Ленинграда, концлагеря и массовые расстрелы — это не преступления нацизма, а «заслуженное наказание»?

Подобные заявления вызывают глубокое отторжение и звучат крайне двусмысленно по отношению к памяти павших героев и безвинных жертв Великой Отечественной войны. Это выглядит попыткой переложить историческую вину с агрессора на сам пострадавший народ. Такая позиция свидетельствует об опасном дефиците исторической солидарности со своей Родиной. Идейные ошибки духовенства ХХ века сегодня трансформировались в спорный богословский реваншизм, но историческая память народа не примет попыток оправдать тех, кто сотрудничал с оккупантами и пытался объяснить геноцид высшим промыслом.