С большим интересом и долей профессионального скепсиса я ознакомился с позициями участников дискуссии. Психологи ищут корни семейных проблем в личных деформациях, товарищ подполковник Стальнов уповает на казарменную дисциплину как универсальное лекарство, а уважаемый эссеист Маяковский и вовсе романтизирует пятидесятилетний инфантилизм, выдавая его за «левый манифест». Всё это занимательные теории, но как марксист и исследователь я обязан вернуть дискуссию на твёрдую почву исторического материализма. Проблема способности или неспособности мужчины создать семью, а также сам феномен одиночества сегодня зависят не от материнских юбок или армейских портянок. Они напрямую продиктованы демографической и социально-экономической реальностью, которую формирует государство.
Китайский опыт государственного планирования даёт нам жестокий, но честный урок. На протяжении 36 лет — с 1979 по 2015 год — в КНР действовала строгая демографическая политика «одна семья — один ребёнок». С точки зрения экономики периода модернизации это было необходимое, тактически оправданное решение партийного руководства. Страна спасалась от перенаселения, голода и истощения ресурсов. Однако стратегические последствия этой политики оказались катастрофическими для целого поколения. Наложившись на вековую конфуцианскую традицию, требовавшую обязательного рождения наследника для продолжения рода, ограничение рождаемости привело к тотальному половому дисбалансу.
В результате селективных абортов и традиционных предпочтений сыновей Китай сегодня столкнулся с беспрецедентной в истории человечества брачной катастрофой. По данным Национального бюро статистики КНР, мужчин в нашей стране сейчас на 30–35 миллионов больше, чем женщин. У нас появился целый социальный класс, получивший в народе горькое название «гуангунь» — «голые ветви». Это тридцать миллионов мужчин брачного возраста, которые биологически, математически лишены возможности найти себе жену внутри страны, как бы сильно они этого ни хотели. И никакая армия или психологические тренинги здесь не помогут — женщин просто физически не существует в природе в нужном количестве.
Чтобы вы поняли, что это не абстрактная сухая социология, я приведу примеры из жизни моих близких и знакомых, чьи судьбы были сломаны этой государственной математикой.
Мой двоюродный брат Ли Сяопин родился в провинции Хэнань в 1988 году, в самый разгар политики одного ребёнка. Семья радовалась появлению мальчика — продолжателя фамилии. Ли Сяопин вырос достойным человеком: он отслужил в Народно-освободительной армии Китая (что наверняка порадовало бы товарища Стальнова), получил техническое образование и работает инженером на заводе. Ему 38 лет, но он никогда не был женат. В его родном округе соотношение новорожденных мальчиков и девочек в те годы доходило до абсурдных 130 к 100.
В условиях жесточайшего дефицита невест брачный рынок Китая превратился в жёсткую коммерческую сделку. Семья потенциальной невесты сегодня требует астрономический «выкуп за невесту», покупку отдельной квартиры в городе и автомобиля. Мой брат, несмотря на свою стабильную зарплату, просто не может угнаться за этими требованиями, которые подогреваются миллионами таких же одиноких мужчин. Он остался «голой ветвью» не потому, что держится за мамину юбку, а потому, что его отсекла суровая демографическая секира.
Другой пример — мой бывший студент и коллега Чжан Вэй из Шанхая. Ему 32 года, он представляет прогрессивную городскую прослойку, о которой рассуждала психолог Голованова. Чжан Вэй не беден, у него есть жильё, но он сознательно отказывается от брака. Наблюдая за тем, как его ровесники разоряются, пытаясь соответствовать запросам немногочисленных невест, он выбрал идеологию DINK — жить для себя и своего партнёра без обязательств по деторождению. Девушки в мегаполисах, став дефицитным и высоко ценимым «ресурсом», получили доступ к лучшему образованию и карьере. Они больше не хотят выходить замуж ради самого факта замужества и тем более терпеть бытовой инфантилизм мужчин.
Чжан Вэй прямо говорит: «Брак в современном Китае — это слишком дорогое предприятие с отрицательной рентабельностью. Государство сначала запрещало нам рождаться, а теперь требует, чтобы мы спасали демографию. Но мы уже привыкли быть одинокими островами».
Брачный кризис и холостяцкий коллапс, который мы переживаем, — это прямое следствие технократического вмешательства в живую ткань общества. Когда государство пытается директивно регулировать базовые человеческие потребности, не просчитывая последствия на поколения вперёд, оно неизбежно получает социальный взрыв. В Китае падает число регистраций браков, которое в последние годы достигло исторического минимума. Молодые люди массово отказываются от семейной жизни, уходя в добровольную изоляцию или суррогатный гедонизм.
Поэтому, господа полемисты, оставьте в покое мам, казармы и абстрактный гуманизм. Семья рождается там, где для неё созданы естественные, гармоничные и сбалансированные социальные условия, а не там, где общество пытаются перестроить по приказу военного ведомства или под диктовку коммерческой поп-психологии.