Слушаю я нынче речи, гляжу на дела — и сердце сжимается тяжёлой, горькой тоской. Зачем дурить простой народ России? Ведь он и без того измучен, изранен, словно дерево, что бурей гнуло да ломало, а теперь стоит, едва держась корнями за родную землю. Не секрет, что Россия вымирает. И страшнее всего не цифры, а тишина, что ложится на деревни, на малые города, на улицы больших мегаполисов, где всё чаще слышится не смех детей, а усталый, глухой ропот взрослых, потерявших надежду.
Народ мой, трудовой, солёный потом и мозолями выстраданный народ! Ты столько вынес: и войны, и голод, и лихолетья, и переломы, от которых кости трещали. Ты верил, строил, защищал, отдавал последнее, не спрашивая наград. А теперь смотришь по сторонам и не узнаёшь родной земли: одни кричат о величии, другие — о покаянии, третьи — о «новом пути», но никто, кажется, не слышит твоего тихого, упрямого голоса, в котором столько боли и столько правды.
От «крестового похода» до наших дней — вот она, нить, что тянется сквозь десятилетия, сплетая в тугой узел веру и власть, святость и политику, проповедь и приказ. В страшные годы войны иные голоса из церковной среды пытались освятить мечом и огнём чужое нашествие, называли палачей «освободителями», а кровь и пепел — «очищением». Горько это читать, стыдно это слышать. Ведь когда под звон колоколов льётся кровь невинных, когда под покровом «высшей правды» сжигают деревни вместе с детьми и стариками, тогда слово теряет свой свет и становится орудием тьмы.
Вспомним, к примеру, публикации в оккупационной прессе, вроде «Церковного обозрения», где проповедники наперебой благодарили «освободителей» и воспевали «очищение земли русской от безбожия». В номере 4–6 за 1942 год Е. Махароблидзе в проповеди «К годовщине крестового похода» прямо славил поднятый «меч правды» и ликовал по поводу «освобождения» земель, где уже горели Хатынь и сотни таких же деревень. На фоне этих пепелищ подобные слова звучали не как пастырское слово, а как издевательство над памятью убитых. И ведь это не были частные письма, не были тихие разговоры на кухне — это была публичная риторика, обращённая к людям, у которых оккупанты только что сожгли дом и убили родных.
Но не вся Церковь была такова. Были и те, кто, рискуя жизнью, укрывал партизан, спасал еврейских детей, молился за победу, собирал последние рубли на танки, зная, что их вера — не в громких словах, а в тихом, самоотверженном служении людям. Вот они-то и были настоящими пастырями: не теми, кто ищет милости у сильных мира сего, а теми, кто делит с народом его беды и надежды. Достаточно вспомнить позицию Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), который уже 22 июня 1941 года обратился к пастве с посланием, призывая защищать Родину, а позже инициировал сбор средств на танковую колонну имени Дмитрия Донского. На деньги, собранные верующими, было построено сорок танков — это был не просто вклад в оборону, а нравственный выбор, противопоставленный тем, кто благословлял чужую агрессию.
А потом пришли иные времена. Рухнул старый мир, и на его обломках начали строить новый, такой зыбкий и чужой. И снова слово, облачённое в святость, стало орудием: теперь уже не против «безбожия», а против памяти. Слышались призывы «выбросить» прошлое, стереть имена, разрушить памятники, будто можно вычеркнуть из сердца народа его историю, как строчку из книги. Но история не терпит насилия. Она мстит тем, кто пытается её переписать, лишая народ опоры, корней, чувства собственного достоинства.
Я помню, как в девяностые годы воздух был пропитан горечью и растерянностью. Люди, всю жизнь строившие заводы, поднимавшие целину, защищавшие Родину, вдруг оказались лишними, ненужными, выброшенными на обочину новой жизни. А рядом, словно на контрасте, росли особняки, звенели бокалы, лились сладкие речи о «свободе» и «прогрессе». И когда в этой буре перемен кто-то с амвона или с трибуны начинал клеймить прошлое, мне становилось не просто горько — мне становилось страшно. Страшно оттого, что ненависть, прикрытая высокими словами, разъедает душу народа, как ржавчина разъедает металл.
Приведу пример: после взрыва памятника Ленину в Санкт‑Петербурге один из священнослужителей публично заявил, что радуется этому акту и благословляет тех, кто его совершил, призывая продолжать в том же духе по всей стране. Для миллионов людей, чьё детство прошло возле этих памятников, чей труд был частью той эпохи, такие слова прозвучали как плевок в лицо. Ведь для них эти монументы — не идолы, а символы времени, когда труд считался честью, а забота о простом человеке — обязанностью государства.
Ведь ненависть — она слепа. Она не видит ни подвига, ни жертвы, ни труда миллионов. Она видит только врага — вчерашнего, сегодняшнего, завтрашнего. И чем громче кричат о «правом деле», тем легче оправдать любую жестокость, любое предательство, любую несправедливость. А народ, уставший и измученный, слушает и не знает, кому верить: одни обещают рай на земле, другие — вечное проклятие; одни зовут в светлое будущее, другие — в святое прошлое; но никто не говорит главного: как сегодня накормить ребёнка, как вылечить больного, как вернуть надежду тем, кто её потерял.
Возьмём демографическую картину, о которой я заговорил вначале. По данным Росстата и демографов, естественная убыль населения в России в отдельные годы превышала полмиллиона человек. В малых городах и сёлах закрываются школы, фельдшерско‑акушерские пункты, уезжает молодёжь. И на фоне этого обезлюдения мы слышим громкие слова, видим пафосные проекты, но не видим системной заботы о простом человеке. Когда целые территории пустеют, а статистика фиксирует вымирание целых этнических групп, любые идеологические лозунги звучат особенно фальшиво.
История наша — не чёрно‑белая. В ней есть и свет, и тень, и великие свершения, и горькие ошибки. И пытаться свести её к одной формуле — значит предать и тех, кто строил, и тех, кто защищал, и тех, кто страдал. Нам не нужно ни слепого поклонения, ни слепой ненависти. Нам нужна правда — честная, без прикрас, но и без злобы. Правда, которая видит и подвиг, и трагедию, и силу, и слабость, и веру, и сомнение.
И тогда, может быть, мы наконец услышим друг друга. Услышим тихий голос простого человека, который не просит ни славы, ни власти, а хочет лишь одного: жить на родной земле, трудиться, растить детей, верить в добро и знать, что его труд и его боль кому‑то нужны.
Пусть же слово наше будет не оружием, а мостом. Пусть проповедь будет не призывом к ненависти, а призывом к милосердию. Пусть история станет не полем битвы, а школой мудрости. И пусть народ наш, столько раз доказывавший свою силу и стойкость, найдёт в себе силы простить, понять и снова поверить — в себя, в свою землю, в своё будущее.
Такова моя правда, выстраданная и высказанная без прикрас. И если хоть одно сердце откликнется на эти слова, значит, не зря я жил и думал, не зря боролся и надеялся.