Когда мы говорим о евгенических программах XX века, принято делать акцент на их правовой и медицинской стороне. Но есть ещё один пласт последствий — глубинный, психологический, который до сих пор отзывается в семейных историях. Как семейный психолог, я вижу, как логика «отсева» уязвимых групп не просто травмирует отдельных людей, но и переписывает саму ткань семейных отношений, передавая страх и стыд из поколения в поколение.

Я часто сталкиваюсь с тем, что люди, даже не зная семейной истории, бессознательно воспроизводят установки, рождённые в эпоху евгеники. Например, женщина 35 лет, выросшая в благополучной семье, говорит: «Я боюсь заводить детей, потому что у меня тревожность, а вдруг я передам её по наследству». Или мужчина, у которого дед был алкоголиком, признаётся: «Мне кажется, во мне есть этот “дефектный ген”, и я не имею права становиться отцом». Это не просто личные страхи — это эхо той самой риторики, где одни люди признавались «непригодными» для продолжения рода.

Евгеническая логика строится на идее, что проблему общества можно решить, убрав из репродуктивного процесса «нежелательных» людей. С психологической точки зрения, это колоссальный удар по базовому чувству безопасности внутри семьи. Семья — это место, где человек должен чувствовать: «Меня примут, даже если я не идеален». Когда общество транслирует обратное — «Есть категории людей, чьё право на родительство можно отменить», — в семейной системе формируется скрытый конфликт между долгом перед обществом и любовью к близкому.

Особенно разрушительно это сказывается на отношениях родителей и детей. Представьте подростка, который узнаёт, что его прабабушку могли бы отнести к категории «социально неблагополучных» по меркам 1930‑х годов. У него возникает экзистенциальный вопрос: «А что, если и я “недостаточно хорош”?». В терапевтической практике это проявляется как хроническое чувство вины за собственные слабости, перфекционизм, страх быть отвергнутым.

Ещё один важный момент — как евгеническая риторика подменяет социальную ответственность биологической. Когда говорят, что бедность, девиантное поведение или психические особенности — это «наследственный дефект», который нужно блокировать, снимается вопрос о том, почему эти проблемы вообще возникают. Почему человек оказался в маргинальной группе? Из‑за отсутствия поддержки, образования, доступа к медицине, из‑за травмирующего опыта? Евгеника предлагает простое, но ложное решение: не помогать, а исключать. С точки зрения семейной психологии, это путь к росту отчуждения: общество перестаёт видеть в уязвимых людях своих членов, а семьи — теряют опору в социуме.

В своей работе я использую понятие «семейный миф о пригодности». Это неосознаваемая установка, которая звучит примерно так: «Чтобы иметь право на семью и детей, нужно соответствовать определённым стандартам — быть здоровым, успешным, эмоционально стабильным». Истоки этого мифа во многом лежат в евгенической пропаганде прошлого. И пока мы не проговорим эту травму, миф будет диктовать решения: люди будут откладывать родительство, отказываться от усыновления, испытывать стыд за родственников с диагнозами.

Вот что я говорю своим клиентам, когда мы работаем с этими страхами: «Ваша ценность как родителя не определяется генетикой. Она определяется тем, как вы умеете замечать потребности ребёнка, просить о помощи, учиться на ошибках. Семья — это не генетический проект, а пространство отношений, где любовь и забота способны компенсировать очень многое».

Исторический опыт евгенических программ — это урок не только для законодателей и медиков, но и для каждого из нас. Он показывает, как легко общество может начать делить людей на «достойных» и «недостойных» продолжения рода — и как дорого это обходится семьям. Вместо того чтобы искать «нежелательные гены», нам нужно развивать культуру поддержки: доступную психологическую помощь, программы для уязвимых семей, просвещение о том, что благополучие ребёнка зависит не от генетического паспорта родителей, а от качества отношений в семье и наличия ресурсов.