Апокалипсис и ещё раз апокалипсис — на разлив и навынос — ныне царит в телеящике и социальных сетях, прерываясь разве что на нескончаемую, навязчивую рекламу. Предприимчивый человек и в этой точке крайнего экзистенциального тупика, как видим, остаётся верным себе. И никакая эсхатология его в бараний рог не гнёт. Напротив: эсхатология и апокалипсис сегодня — это ходовой, прекрасно продающийся товар. И — чур меня! — тут как тут вертится котом у ног, едва начинаешь об этом задумываться, старая марксова цитата про норму прибыли, ради которой капитал готов пойти на любое преступление, даже под страхом вселенской катастрофы.

Но странное дело: всецело отдавшись этому мрачному, щекочущему нервы нарративу, никто — ни из блогерствующих, ни из философствующих, ни из иже с ними вместе взятых — почему-то не имеет ни малейшего понятия о такой фундаментальной категории, как оптимизм. Прежде всего — оптимизм социальный, ибо любой прочий (индивидуальный, бытовой, экзистенциальный) неизбежно вытекает из первого. Что к достоинствам современного научного миропознания и миропонимания вряд ли хоть как-то отнесёшь.

На устах некоторых новоявленных пророчествующих порядком приелась известная фраза о том, что «без теории нам смерть». Сказанная некогда совершенно по другому поводу и случаю, она сегодня старательно привёрстывается всеми подряд к любому текущему событию. Нам упорно внушают: всё, что произошло и происходит, случилось исключительно потому, что в активе у нас «теории нуль». Что катастрофа — это прямой результат несовершенства, несостоятельности и краха прежней теоретической базы, властвовавшей до этого умами, а равно и её практического воплощения. И сколько этих господ носом в живые факты ни тыкай — всё без толку.

Как-то примерно в таких соснах теперь и ходит-бродит всякая наша передовая научно-техническая — ну и, само собою, философская — мысль. Действительно, всякий раз, глядя на кликушествующих пророков, коим ныне в сетевых пространствах несть числа, святая простота так и подмывает спросить об обратном: «А оптимизм, ребята, в вашей лавочке вообще имеется? Слово-то это в вашем лексиконе ещё сохранилось?» — «Помилуй Бог, вы о чём?» — с искренним недоумением отвечают они.

А ведь светлое будущее у человечества может быть только солидарным. Или солидарность для наших мыслителей — понятие выборочное, кастовое? Неумение пользоваться тем колоссальным багажом, который уже был детально разработан в рамках одной конкретной теории, — это ещё далеко не подвиг и не повод для гордости.

Это одна сторона вопроса, касающаяся мнимого «отсутствия теории». Но почему никто не задаётся вопросами дисциплины, мужества, собранности? Почему пофигизм, разгильдяйство и прекраснодушное благодушие возведены у нас чуть ли не в ранг святых, неприкасаемых правил? Гол должен забиваться не в одни ворота, уж если речь зашла о диалектике. Одноконечных палок в природе не бывает — они, как правило, о двух концах.

Отсюда вытекает второе — ревизионизм и оппортунизм. Что это за звери такие и с чем их едят? Ну, скажем, всё, что идёт с гордой приставкой «анти-» — к примеру, антифеодализм, — это ведь на поверку оказывается не ревизией, а злостным, слепым отрицанием всего того, что следует за ним в категориях исторического прогресса. Тут статус процесса ясен со всеми вытекающими последствиями, и покажите мне, где здесь место для честного, душевного спора?

Слово «ревизионизм» происходит от прозаического слова «ревизия». А ревизия при любом взгляде на вещи — это прежде всего строгий баланс прихода и расхода. Это скрупулёзное вычисление недостачи с непраздным, вполне конкретным вопросом: чей кот там крутился возле погреба и съел или слямзил мясо?

Ревизия же любого теоретического наследия прошлого сегодня происходит с той же бухгалтерской изощренностью, но всё чаще — с грубой подменой понятий, доходящей до откровенного иезуитства. Происходит она либо от избытка ума, либо от катастрофического его недостатка, щедро подслащённого всё тем же избытком личного тщеславия. Первое здесь — это чаще всего прямой соцзаказ или забота о социальном статусе самого теоретика. Этот новоявленный прорицатель и гаруспик просто не может вести себя иначе, если хочет оставаться рукопожатным в «приличном буржуазном обществе». И о какой серьёзной теории — стократ в неё погрузись — здесь вообще можно спорить?

Что до модного ныне разделения теоретического наследия классиков на ранние «рукописи» и поздние «книги», то и эта позиция, при всём её кажущемся рациональном зерне, крайне односторонняя. При таком механистическом подходе из корыта легко выплеснуть и самого ребёнка. Рукопись молодого мыслителя закономерно дополняется и корректируется книгой постаревшего, умудрённого опытом автора. А почему бы, собственно, и нет? Порой, правда, это движение во времени далеко не каждому идёт на пользу. Вон молодой Леонид Леонов какие пронзительные вещи в юности писал, был как новогодняя ёлка увешан государственными наградами, а на закате дней сваял такую «Пирамиду», что хоть всех святых выноси.

Или взять набивший оскомину вопрос об отчуждении. Сколько ни перебрасывайся ошмётками вырванных из контекста цитат, у любого непредубеждённого человека ответ будет однозначным: отчуждение — есть. Оно осязаемо и материально. Даже если вы вдруг обнаружите по этому поводу полное отсутствие у классиков марксизма или у подвизающихся около них авторов подходящей, удобной вам строчки.

Отчуждение — это закономерный результат действия безжалостного социального механизма, функционирующего по незыблемым правилам формулы «Д — Т — Д’». А весь марксов «Капитал» — это как раз дотошное, глубокое и скрупулёзное, а не с кондачка сделанное изучение этого механизма отчуждения с одной единственной целью — для его последующего полного демонтажа. Но демонтажа не на платформе оголтелого, эгоистического индивидуализма с его запредельной психологической взвинченностью, а на прочной основе коллективистского, братского социума. Что, увы, чаще всего либо искренне не понимается, либо — в силу всё того же социального статуса теоретизирующих «просветителей» — великодушно опускается за ненадобностью.

Методика современной ревизии двояка. Можно тупо ругать и разносить старую теорию в пух и прах динамитом мнимого интеллектуального несогласия. А можно пойти от обратного — выступать в роли «вернее всех верных ленинцев». Нечто подобное — возвращение к якобы «чистой ленинской модели социализма» — мы уже в полной мере видали и едали в безумные годы перестройки, аккурат в комплекте с позорными талонами на предметы первой необходимости. Это когда громкой, трескучей фразой выхолащивается всё и вся, но в итоговом бесплодии винится совсем не то, что требуется.

А что требуется на самом деле? Взять, к примеру, того же неистового Эвальда Ильенкова — глубокого поклонника Фихте и Спинозы, читавшего Гегеля исключительно в оригинале. Что мы там обнаруживаем? Там, где должна быть жёсткая, банальная критика реальной социальной практики, во главу угла опять водружается банальная феноменология. Постулируется мысль о том, что, дескать, только отдельный индивид всесведущ, и именно он — единоличный творец во всех вопросах развития социума. И это утверждается при наличии совершенно иной, фундаментальной парадигмы — коллективной!

Общество — вот истинный творец истории. И коммунизм — это не какой-то абстрактный, несказанный рай для утончённого индивидуального сознания, а реальный рай на земле, где все сообща, вместе, в едином братском порыве трудятся. «Трудятся» здесь — ключевое, корневое слово. Трудятся на себя, а не на чужого дядю. Исповедуя при этом заповеди подлинного оптимизма — прежде всего социального, а не суррогатного оптимизма завсегдатаев потребительского супермаркета.

Кстати, странное дело, но этот философский эталон «творца-Я» (Фихте) в своё время был страстным, безусловным поклонником Французской революции 1792 года. Только-то и всего. И ничего хитрого!

Но сколько копий вокруг этого сломано! И сколько их будет ещё сломано в этих бесконечных эсхатологических тупиках, пока мы наконец не поймём, что поэзия апокалипсиса — это лишь ширма, прикрывающая нежелание строить честный мир созидательного труда.

Владимир Бровкин, Алтайский край