Мой глубокоуважаемый коллега, товарищ Кадеев, абсолютно прав в своём безжалостном диагнозе: буржуазный мир превратил любовь в разновидность оборотного капитала. Но если классический марксизм рассматривал семью через призму воспроизводства рабочей силы, то сегодня, в конце 2026 года, мы обязаны констатировать нечто более страшное. Капитализм колонизировал не только наше рабочее время — он приватизировал саму способность человека чувствовать.
Поздний цифровой капитализм совершил то, чего не успели сделать мануфактуры девятнадцатого века. Он превратил Е-Природную половую потребность в бесконечную ленту маркетплейса, а С-Природную женскую потребность в безопасности — в кредитную кабалу и ипотечное рабство. Очистим же поле дискуссии от остатков неолиберальной лирики и посмотрим, как экономический базис ломает хребет человеческой нежности.
Поэты прошлого могли позволить себе роскошь страдать на страницах толстых журналов. Пушкинское «Я к вам пишу» или щипачёвские «вздохи на скамейке» — это артефакты эпох, когда у людей оставалось неотчуждённое личное пространство. Сегодня у среднестатистического молодого человека этого пространства нет. О какой «песне, которую нелегко сложить», может идти речь, если условный юноша проводит по двенадцать часов на ногах, собирая заказы на складе или развозя еду, а условная девушка привязана к экрану монитора в бесконечной погоне за KPI? В этих условиях пресловутый «период бесприбыльной торговли», о котором справедливо пишет Кадеев, превращается для женщины в экзистенциальный кошмар, в зону абсолютного социального риска.
Буржуазные социологи любят рассуждать о свободе выбора, которую якобы подарил человеку XXI век. Посмотрите, говорят они, на обилие приложений для знакомств, на разрушение старых патриархальных догм, на торжество индивидуализма. Но левый взгляд видит за этой ширмой банальную рыночную площадь. Капитализм просто заменил старые «дома терпимости» цифровыми алгоритмами, которые работают по тем же законам чистогана.
Человек в современной экосистеме отношений — это товар, проходящий предпродажную подготовку. Его «стоимость» на рынке брачных услуг калькулируется из внешнего лоска, статуса и способности соответствовать стандартам глянцевого потребления. Тот самый советский эмигрант, у которого в США «мозги закипают» от невозможности завести семью, столкнулся не с культурным шоком. Он столкнулся с чистым, дистиллированным рынком, где нежность тарифицируется, а подписание брачного контракта напоминает слияние двух коммерческих банков средней руки.
В этой системе координат женщина, вступающая в период деторождения, совершает с точки зрения капиталистической логики «экономическое преступление» — она временно выпадает из системы извлечения прибыли. Государство, управляемое логикой крупного капитала, пытается откупиться от неё грошовыми пособиями, одновременно взвинчивая цены на детские товары, коммерческую медицину и квадратные метры. Женская биологическая уязвимость становится главным рычагом давления для кредитных организаций. Чтобы обеспечить тот самый «период родового бессилия», мужчина вынужден продавать себя в рабство корпорациям, теряя остатки человеческого достоинства. В итоге семья превращается не в оазис любви, а в закрытое акционерное общество по выживанию, где за закрытыми дверями звучат горькие упрёки: «Зачем я тебя выбрала?» и «Ты ничего не умеешь».
Коммунизм пугает обывателя словом «обобществление». Буржуазная пропаганда веками пугала мир мифами об «обобществлении жён», выворачивая наизнанку суть левой теории. На самом же деле коммунизм требует прямо противоположного — обобществления ответственности за человеческую жизнь.
Если практика — критерий истины, то советский опыт доказал: настоящая, свободная от экономического гнёта любовь возможна только тогда, когда общество забирает у индивида страх перед завтрашним днём. Женщина не должна выбирать мужчину по принципу «прокормит ли он меня во время декрета». Мужчина не должен оцениваться по глубине его кредитного лимита. Когда государство берёт на себя стопроцентное обеспечение детских садов, яслей, бесплатного качественного здравоохранения и гарантирует крышу над頭 головой без кабальных процентов, исчезает сам материальный субстрат для мещанских скандалов и браков по расчету.
Только тогда природная половая потребность и социальная потребность в продолжении рода очищаются от коммерческой грязи. Любовь перестаёт быть сделкой, страховкой от нищеты или способом побега от одиночества в холодном мире конкуренции. Она становится тем, чем и должна быть в развитом обществе, — свободным сотворчеством двух равных людей.
Вульгарный материализм капитала утверждает: человек эгоистичен, всё продаётся, а любовь — лишь химическая реакция, упакованная в красивую обёртку для стимуляции продаж в ресторанном и ювелирном секторах. Мы, левые материалисты, смотрим на это шире. Живая материя стремится к усложнению и развитию. А высшая форма развития материи на Земле — это солидарность и сознательный человеческий союз.
Борьба за Бюджет развития, за бесплатную медицину, за регулирование цен на детские товары и за жёсткое пресечение эксплуатации — это не просто экономические требования КПРФ или левых сил. Это борьба за право человека на искренность. За право приходить домой не уничтоженным работой, а полным сил для общения с близкими. За право рожать детей без страха оказаться за чертой бедности.
Пока ресурсы планеты работают на обогащение кучки олигархов, человечество обречено на суррогаты чувств. Истинный гуманизм и подлинная эмансипация любви наступят только тогда, когда экономика будет подчинена интересам человека труда. Пролетарии всех стран, соединяйтесь — в том числе и ради того, чтобы вернуть нашим детям право на любовь без лирики, без физики и без безжалостного капиталистического прайса.