Как всё в мире мимолётно-случайно происходит… Проиллюстрирую это суждение эпизодами собственной биографии.

Служил я в военно-строительных частях в Забайкалье. Где всякое случалось, и всё. И служба где у нас была более чем нелёгкая и не масляными красками написанная. Хотя и тень на плетень наводить особой нужды тут нет.

Поначалу мы строили по соседству с городом Зима новый город. А потом, когда до предела обострились отношения с Китаем, нас бросили на прорыв в Забайкалье — в промороженную степь строить там новый город. И где несколько месяцев кряду мы в голой степи строили городок для нового там полка. А сами мы стояли на ветряном косогоре в палаточном городке в соседнем посёлке.

А потом я несколько месяцев работал в нашем полку полковым художником. Нас было двое: Валид (с именем могу ошибиться) Валиахметов, весельчак-татарин из-под Тобольска, из села, откуда родом был Гришка Распутин. Подчинялись мы замполиту части и оформляли в полку, прежде всего, Ленинские комнаты. После работы целый день на ветру это была уже работа полкового аристократа. И именно эта работа дала мне возможность улыбнуться своей судьбе и съездить в отпуск. Это удавалось, будем честными, далеко не всем моим сослуживцам.

Но потом я заскучал на этом поприще. Там тоже у этой работы нюансы были большие. Скудность материалов у нас, как у художников, была крайняя. Какая там работа? Три флакончика туши у тебя и перья, выструганные из деревяшки подручной. Бумага — обои.

А отпуск тогда себе я выпросил так. «Оформишь вот в двух ротах ленинские комнаты и поедешь», — сказал мне майор-политработник. И я сделал всё.

И всё бы ничего. Я получил отпускные деньги, оформил все бумаги, а наш старшина одел меня с иголочки в парадно-выходную форму и пожелал счастливого пути. Но случилось непредвиденное. Из нашего города на «большую землю», в Читу, можно было добраться на самолёте, который летал туда через день. Либо через соседний посёлок Урулюнгуй, откуда пару раз в неделю ходил по узкоколейке маленький, почти игрушечный поезд. И надо же было такому случиться — испортилась погода. В Чите самолёты не принимали, и я в своём возбуждённом, чемоданном состоянии на несколько дней завис в части.

А дело было вот в чём. Служил я в эту пору в 7-й роте-«солянке». Личный состав там был самого разного года призыва и с пёстрой географией. Поскольку я работал у политработника, то продолжал лишь числиться в этой роте, и никаких вопросов ко мне до этого ни у кого не было да и быть не могло. После Зимы нас тут долго тусовали и перетусовывали. От старого состава остался всего один взвод, да и тот перемешанный на сто раз. В нём теперь компактно держались дальневосточники — ребята постарше по призыву, несколько человек из Новосибирской области, да с Алтая я один.

И именно в эту пору наш ротный — весёлый великан, который в полку почему-то один-единственный ходил в форме ХБ и с которым у меня были прекрасные отношения — ушёл в отпуск. А на его место временно воткнули капитана, ошивавшегося до этого при штабе в какой-то малопонятной должности. Внешне он был похож разом то ли на чеховского «человека в футляре», то ли на генерала Власова из известного фильма Озерова «Освобождение» — в той сцене, где тот беседует с Яковом Джугашвили. Прямо один в один: в очках, которых среди других офицеров никто не носил, а в осеннюю пору — в резиновых сапогах, чего я тоже ни на ком больше не видел.

Я его не знал, не знал и он меня. При нём-то я прослужил всего пару-тройку дней, но почему-то за этот короткий срок вызвал у него лютое подозрение. И когда я честно сказал ему, что в штабе мне дали отпуск и по всем параметрам я уже отпускник, капитан несказанно взбесился: «Я тебе покажу отпуск!».

За что и почему? Тогда трудно было даже представить. Только теперь, при здравом размышлении, я могу предположить, что у него, по-видимому, была какая-то контра с замполитом части, и он просто решил отыграться на мне. Такая вот армейская интрига. Такое в жизни тоже случается.

И вот на утреннем разводе, когда этот капитан впился в меня своим корявым, сверлящим взглядом, ребята-старослужащие толкнули меня в бок:
— Прячься!

Я тотчас и скрылся за их спинами. Можете представить моё положение? Я такими трудами честно заработал этот отпуск. Получил деньги, все сопутствующие документы на руки. По бумагам мои отпускные часики уже тикали, а меня — на гауптвахту! За что?!

Я тихонько двинулся в сторону. Гляжу — взводный Вася Семенишин бежит следом за мной. Догнал и говорит:
— Знаешь, Шумиленко (у капитана была какая-то такая фамилия) приказал мне отвести тебя на гауптвахту. — И, понимающе мотнув головой, добавил: — Так вот: я тебя не нашёл. А ты с глаз долой спрячься.

А гауптвахта находилась в самом городе, мы же стояли в палаточном городке одноимённого посёлка на другом конце долины, километрах в семи. Менять меня на гауптвахту — это ведь надо было ещё с какой-то нешуточной канителью туда конвоировать.

Что делать? Переночевал я в каптёрке у знакомого казаха-старшины из четвёртой роты. А утром перелез через забор и подался на Урулюнгуй, к трассе, где ходили попутки. Там, на узкоколейке, ждали своего часа вагончики. Толком я не знал, что там и как с расписанием. Да и что мне ещё оставалось делать?

И через пару часов я уже был в Урулюнгуе. На моё счастье, поезд в этот день шёл строго по расписанию. Там я встретил парня из нашей же части, но из Билютуя, который был мне немного знаком по недавней поездке туда — я и там оформлял Ленинскую комнату. Поезд подошёл где-то после обеда, и мы в маленьких, почти игрушечных вагончиках покоптили с ним до Борзи. В Борзе в ночь сели на настоящий, большой поезд и вскоре прибыли в Читу. А оттуда, из аэропорта, полетели дальше, набившись в самолёт, как омули в бочке. Летели с пересадкой в Иркутске.

И именно на этом пути в моей судьбе возник Новосибирск — как образ всей последующей жизни, задавший ей вектор на многие годы вперёд. В Новосибирске жила моя тётка. До этого я в городе никогда не бывал, и он произвёл на меня очень приличное впечатление. Тётка тогда и уговорила меня брать курс на этот сибирский центр.

«В техникуме учишься? Фи! — весело говорила она, поглядывая на меня, молодого солдатика из забайкальских степей. — Приезжай к нам. У нас в городе столько институтов!»

Это предложение нашло в моей душе самый живейший отклик. Тем более что многие ребята в нашем полку (особенно я это заметил, когда бывал в хозвзводе) самым серьёзным образом думали о поступлении в институты после армии. А я ведь до службы учился в своём городе в строительном техникуме на сантехника — специальность, которую у нас в шутку называли «загни-трубу». Как бы сложилась моя жизнь без того разговора, мне сегодня трудно даже представить. Но если оценивать прошлое теперь, то прожил я её в целом удачно и осмысленно.

Что же до самого отпуска домой — надо ли рассказывать, какое это счастье для солдата? Съездил я более чем удачно.

А вот почему тот волк с обрюзгшим личиком до меня тогда доцепился, я не могу взять в толк и по сей день. Да я и не той категории был солдат. От гауптвахты по своему характеру и поведению всегда держался за версту: в самоволки не ходил, ничем не злоупотреблял, все уставные обязанности по роте — будь то дневальный или наряд — выполнял исправно. У меня одних только почётных грамот по армии штук десять наберётся. За что-то ведь мне, совсем не выдающемуся солдату, их давали! Буквально перед этим меня от нашего полка отправляли на погранзаставу оформлять Ленинскую комнату. Чего ты, дядя родненький, ко мне пристал? А ведь взял бы и посадил, как миленького, на десяток суток. И я плохо представляю, куда бы тогда пошли все мои документы, отпускные деньги и прочее.

Но отпуск прошёл хорошо. В положенный срок я вернулся в часть со спокойной душой. К этому времени из отпуска уже вышел наш прежний ротный, и я спокойно продолжил службу.

Ещё пару месяцев я числился в 7-й роте, но работать перешёл в автороту, за которой мы были закреплены. Меня там поначалу определили молотобойцем в кузницу, а потом доверили — мне и ещё одному солдату-стройбатовцу — идти в помощники к гражданскому сантехнику с автобазы. Так до конца своей службы я там и прокантовался.

Но я, побывав в отпуске, решил тогда твёрдо брать быка за рога. Как раз в это время знакомые ребята посоветовали мне перейти работать в полковую столовую, где освободилось место на раздаче посуды. И я пошёл прямиком к замполиту по тылу, подполковнику Дорошенко. Так, мол, и так, товарищ подполковник, слышал от ребят про вакансию в столовой, пошёл бы туда с удовольствием. Да и ко всему прочему я ещё и художник — авось в этом качестве вам где-нибудь пригожусь.

Дорошенко дал добро. Меня перевели в хозвзвод и взяли в столовую, где мы вдвоём с Виталькой Окольздаевым, замечательным парнишкой из-под Бийска, принялись хозяйничать на посудомойке. У меня наконец-то появилось свободное время. Я тут же разжился учебниками и стал их зубрить. Школа-то за плечами осталась давно, это тоже надо было принимать в расчёт. Одно дело поступать в институт сразу после школьной скамьи, и совсем другое — когда за спиной два года техникума и два года службы. Мне снова пришлось, хочешь не хочешь, с нуля учить все эти синусы и косинусы.

Чуть позже, ближе к самому концу службы, я, человек не гордый, перешёл на мытьё посуды. Влекло меня туда исключительно расписание: сутки — смена, двое — ты свободен и можешь учиться. Чего я только за эти два года в армии ни делал: траншеи рыл, мёрзлую землю долбил, стекловатой теплосети утеплял, пропитанные креозотом шпалы таскал, был полковым художником и молотобойцем на автобазе. И вот, в финале службы, пошёл «на повышение» — мыть посуду в полковой столовой. А работа эта нешуточная: надо было вдвоём перемыть как минимум две с лишним тысячи одних только чашек. Перед самой моей демольнизацией Дорошенко попросил меня сделать небольшое оформление столовой, что я с удовольствием и выполнил.

И вот тут, в самый торжественный момент, со мной случилась история ещё более весёлая. Пришло время демобилизации. Я оформил абсолютно все документы, оставалось поставить последнюю подпись в обходном листе — у того самого Дорошенко. Каково же было моё удивление, когда подполковник, бросив на меня полный ненависти, испепеляющий взгляд, наотрез отказался подписывать бумагу.

— Ты у меня будешь тут до сентября месяца, родненький-переродненький, сидеть! — бросил он мне в лицо.

Я ушам своим не поверил. Чем я, чернорабочий на кухне, мог его так разобидеть? Если ему не понравилось моё оформление столовой, то он, наверное, мог сказать мне об этом ещё два месяца назад, когда я закончил работу. Да я художником на все руки никогда и не притворялся. И после этого дикого отказа я целых двадцать дней прятался по углам в полку, не зная, что делать.

В голове тогда крутился сюжет прямо в духе Достоевского. К кому обратиться? У кого просить помощи? В части я был солдатом «безродным», без высоких покровителей. От полной безнадёги в голову лезли совсем дурные мысли — поехать в город к майору Смагину и самому попроситься на гауптвахту. И как знать, дошёл бы я до этой дури, если бы моя судьба совершенно случайно не заинтересовала начальника штаба, майора Гуртового.

Увидев меня, он искренне удивился:
— А ты чего ещё в части? Ты же должен быть давно демобилизован!
— А вот, — отвечаю, — товарищ майор, подполковник Дорошенко мне обходной не подписывает.
— Неси свой обходной лист мне. Я сам к нему схожу.

Слава Богу, Гуртовой всё сделал. Через пару дней нашу команду человек в двадцать пять выстроили перед штабом. Оркестр заиграл «Прощание славянки», и нас уже должны были везти из части на аэродром.

Но и тут, в самый последний момент, когда нас вот-вот должны были посадить в автобус, возникла новая незадача. Какой-то полковой лейтенантик из третьей роты внезапно засобирался в отпуск. Выпал, как птенчик из гнезда, — ни раньше ни позже! Именно в эту секунду ему приспичило ехать.

Начальник нашей команды, старший лейтенант из соседней роты, сопровождавший дембелей, испытующе посмотрел на меня и говорит:
— Ну что, Бровкин, отложим, наверное, твой отъезд? Мест не хватает. Как думаешь?

Вот это, как ни посмотри на происходящее, было уже явным перебором. Моему терпению пришёл конец. Я тогда чуть ли не в ноги ему рухнул:
— Товарищ старший лейтенант, да побойтесь вы Бога!

Тот, к счастью, спорить не стал и согласился меня оставить в автобусе. К тому же он сам был наш, рубцовский, и знал меня как земляка.

Я всё это так дотошно перечисляю вот к чему. У меня нет особого рвения как-то очернить свою службу. Напротив, я считаю её нормальной. И то, что служил в военно-строительных частях, ни у кого в обиду не ставлю: куда Родина направила по состоянию здоровья, там честно свой долг и выполнил. А масштаб того, что наши части возвели в забайкальских степях, по прошествии времени по-настоящему впечатляет. На фоне этих великих свершений все мои армейские коллизии — досадный пустяк, не заслуживающий большого внимания. Люди ведь в жизни встречаются разные, но хорошего — как и хороших людей — на моём пути всё же было больше.

Но к какой мысли приводят меня эти воспоминания? Ведь если бы не случайная помощь начальника штаба, не было бы в моей судьбе ни Новосибирска, ни института, ни последующей поездки в Среднюю Азию — да и всей моей привычной жизни. А ведь Дорошенко мог пойти на принцип и оставить меня в части. Я сам был свидетелем того, как круто и жестоко он порой обходился с людьми. Он — мог. И когда с годами начинаешь об этом думать, задним числом малость поёживаешься.

Такие метаморфозы случаются в судьбе многих из нас, и через них нужно было пройти. Наверное, я и не стал бы рассказывать об этом так подробно и с затаённой болью, ведь на прошлое принято смотреть с улыбкой.

Но мне невольно припоминается биография моего деда Макара, который в сентябре 1937 года, в свои сорок пять лет, навсегда лёг у стены бывшего монастыря. За что и как? Я всё больше склоняюсь к тому, что в его жизни всё произошло примерно так же, как и в моём случае. Только с куда более страшными последствиями.

Самое горькое, что деда вывели на расстрел, а буквально на следующий день всех заключённых из его команды выстроили на плацу, зачитали новый приказ и отправили в Комсомольск-на-Амуре — откуда они потом благополучно вернулись домой. Деду не хватило всего одного дня до спасительного везения, до этой нелепой армейской удачи.

А если рассудить по порядку: что его привело к той стене? Он был из совсем небогатой семьи, рано потерял отца и стал главой дома для шестерых родственников. В белой армии не служил, партизанам на Волчихе головы шашкой не рубил, расстрельные списки на подпольщиков не составлял. Дом у него был самый простой, не крестовый — у эсера Василия Чащихина пятистенок стоял куда богаче. Спали дед с бабкой во второй комнатке прямо на кошме, троих детей растили. Конечно, я понимаю всю остроту и подозрительность того времени. Допускаю, что дед мог сгоряча сказать вслух что-то нескладное — статья-то у него была 58-я, за невоздержанную речь. Но ведь и мои доводы имеют цену! Оказывается, огромная человеческая трагедия может случиться просто потому, что кто-то кому-то шутя или нарочно попался под горячую руку. И хорошо, если платой за это станет всего лишь непоступление в институт. А ведь можно и под расстрельные фанфары загреметь, и жаловаться будет некому.

Припоминается мне в связи с этим памятник на площади в том самом селе, где жил дед. В тридцатые годы присланный по разнарядке начальник «из-за линии», из соседнего села, попересажал и пораскулачил у нас полдеревни. А годы спустя его сын-скульптор слепил впечатляющий монумент: белогвардейцы ведут партизана на расстрел. Пришло время, и эту изваянную статую поставили на площади как памятник жертвам политических репрессий. И хоть бы кто хоть раз удивился или горько улыбнулся такой злой иронии судьбы! К слову, моего деда, когда его забирали прямо из поля во время мётки стогов, в телеге в район вёз тот самый председатель сельсовета — приезжий, «из-за линии». Не удивлюсь, если он просто выполнял у нас свой план по разнарядке.

Вот такие ассоциации рождает этот ряд воспоминаний. Проживёшь долгую жизнь, оглянешься назад — и пугаешься. Хотя чего теперь-то, казалось бы, бояться?

С другой стороны, иногда накатит весёлое упрямство: а вдруг без этих встрясок жизнь получилась бы куда скучнее? И всё же такова человеческая психология. Страшно попасть под безжалостную раздачу судьбы. Ведь цена у этой раздачи бывает очень разной, и упаси Бог кого-либо под неё попасть.

И напоследок — несколько мыслей всё об этом же.

Из этой своей истории я менее всего хотел бы выводить какое-то назидательное наставление или делать сверхгромкие выводы. Что касается наших военно-строительных частей, то, повторюсь, они провели огромный фронт работ. Именно наши чумазые батальоны, часто выполнявшие в крайне неблагоустроенных условиях всю самую черновую, подсобную работу, сделали для страны колоссально много. И я о самом себе, о своих тогдашних мелких коллизиях здесь даже постеснялся бы и вспоминать, если бы не пришла мне на память история моего деда Макара. Она стала хорошей и понятной аналогией для осознания того, что на самом деле могло произойти с ним в те тридцатые годы на фоне масштабных исторических событий.

Впрочем, в связи с этим припоминаются и колокола эсхатологии. Я не случайно вспоминаю здесь Васильева, Быкова или Тарковского, которых когда-то очень ценил, с их патовыми, запредельными ситуациями, в которые они ставили своих героев. При всём величии грандиозных государственных дел человеческое лицо — с его слабостями, страхами и надеждами — тоже имеет право быть увиденным и упомянутым.

Да и у самого отца наших строительных войск, взгляните, какая судьба? Один мой простой дед в те годы вдруг стал «японским шпионом», а сам Лаврентий Берия кончил жизнь кем? Официально — «английским шпионом». Как говорится, неисповедимы пути Господни. Зацените, какие неслучайные случайности и случайные неслучайности подстерегают человека на его жизненном пути.

И на этом в своих размышлениях я ставлю большую и, как мне кажется, окончательную точку.

Владимир Бровкин