Ваш «Окончательный итог», уважаемый Лев Яковлевич, грешит той же классической ошибкой, в которой вы поспешили обвинить меня. Вы призываете идти от жизни к теории, но вместо подлинной, полнокровной ткани исторической жизни подсовываете ворох разрозненных эмпирических фактов, анекдотов и парадоксов позднесоветского быта. Марксизм — это не коллекционирование хозяйственных нелепиц, а выявление глубинных законов, которые эти нелепицы порождают. Пытаясь разбить научную политэкономию вашими «фактами жизни», вы незаметно для самого себя скатываетесь в худшие образцы буржуазного позитивизма и левого морализаторства.
Давайте препарируем ваши аргументы скальпелем системного анализа, раз уж вы заговорили о «высшей науке».
О «фараонах» и мнимой собственности партноменклатуры
Вы утверждаете, что партийная элита на деле владела, пользовалась и распоряжалась всем богатством страны, уподобляя её древним фараонам. Аналогия яркая, но абсолютно ненаучная. Власть египетских фараонов или восточных деспотов опиралась на специфический азиатский способ производства, где государство и было базисом. Советская же бюрократия сидела верхом на социалистическом базисе, общенародной собственности, будучи лишь её временным, переродившимся управленческим персоналом.
Вы иронизируете над моими вопросами о невозможности продать Коломзавод или передать его по наследству секретарем обкома. Но ведь именно эта «формальность» и определяла политэкономическую суть системы! Да, директор завода или министр могли самодурствовать, могли запереть технологию в сейф, могли из ведомственного эгоизма погубить Арал мелиорацией. Но они не могли превратить эти заводы в самовозрастающую стоимость — в капитал. Они не могли присвоить прибавочную стоимость лично, чтобы превратить её в новые средства производства под собственной фамилией.
Ваш тезис о том, что Политбюро, как «истинный собственник», в итоге «продало Советский Союз Дяде Сэму как мешок картошки», полностью выдаёт идеалистическую изнанку вашего мышления. Нельзя продать то, чем ты уже владеешь на правах частного собственника. В том-то и трагедия 1991 года, что номенклатуре пришлось сломать советскую систему, совершить контрреволюцию именно потому, что они не были собственниками. Им нужно было уничтожить государственную монополию, чтобы превратить свои шаткие министерские кресла в незыблемые пакеты акций, которые наконец-то можно завещать детям и продать на международной бирже. Отождествляя управление с собственностью, вы стираете грань между загнивающей пролетарской надстройкой и буржуазным базисом.
Порочный круг «вала»: почему плакали директора и гибли технологии
Все приведенные вами «факты жизни» — трубы, спускаемые по весу, уничтоженное кокильное литьё, мытарства иваново-франковского директора и разгром целинного совхоза — это великолепные, хрестоматийные иллюстрации к моей статье, которые вы, сами того не понимая, привели в мою защиту. Вы вините во всём «государственную монополию, которая стала работать на себя». Я же вижу здесь прямое следствие неполноты социализма и заигрывания с рыночными механизмами.
Почему план трубопрокатного завода спускали в весовом выражении (в тоннах), заставляя директора прятать технологию тонкостенного проката в сейф? Да именно потому, что позднесоветская экономика после реформ Косыгина — Либермана была заражена стоимостными, товарными показателями! «Вал» в рублях или тоннах требовался для того, чтобы предприятие могло отчитаться о рентабельности и объёмах реализации. При чистом натуральном планировании, ориентированном на потребительную стоимость (когда государству нужны не абстрактные «тонны труб», а конкретные километры газопровода определенной толщины), этот абсурд был бы физически невозможен.
История с рабочим, который изобрёл кокильное литьё и «высвободил» 100 человек, которых некуда девать, — это ещё один выстрел в вашу собственную позицию. При капитализме этих людей выбросили бы на улицу умирать от голода. В здоровой коммунистической логике автоматизация производства должна приводить к сокращению рабочего дня для всех при сохранении оплаты труда — то есть к расширению пространства свободы. Но в условиях косыгинского хозрасчёта, когда завод обязан был выполнять план по занятости и фонду зарплаты, это изобретение стало обузой для хозрасчётного баланса конкретного предприятия. Жизнь сопротивлялась не социалистической теории, а капиталистическим элементам, которыми эту теорию попытались «улучшить».
То же касается и несчастного целинного совхоза, уничтоженного Минсельхозом. Местные чиновники испугались не успеха пшеницы, а того, что автономный хозрасчет ломал всю выстроенную систему министерских отчетов и распределения фондов. Ведомственность и министерский эгоизм — это не «чистая воля фараонов», это экономический суррогат конкуренции внутри формально единого государственного организма, порожденный товарным производством. Вы предлагаете лечить эти язвы дальнейшим расширением реформы Платонова или Косыгина, а марксизм-системщик понимает: спасение лежало в тотальной цифровизации учета и перехода к ОГАС Глушкова, которая вырвала бы с корнем саму возможность ведомственного саботажа.
Социализм: созидание против благодушия
Вы упрекаете меня в фразёрстве и высокомерии, но ваш собственный взгляд на социализм удивительно прекраснодушен. Объявляя социализм «равноправной фазой коммунизма», где главной задачей является исключительно созидание и соревнование с японской производительностью труда, вы совершаете опасный теоретический маневр. Вы хотите получить чистый, стерильный коммунизм, минуя суровую и грязную стадию диктатуры пролетариата.
Маркс не зря писал о «грубом коммунизме» как о первой ступени отрицания частной собственности. Социализм — это не тихая гавань, это динамический, ежеминутный бой. Это переходный период, который несёт на себе родимые пятна капитализма — в распределении по труду, в сохранении государства, в наличии мелкобуржуазной стихии. Заявлять, будто насилие над побежденным врагом социализму не нужно — значит разоружать рабочий класс перед лицом классового перерождения.
Номенклатура Новочеркасска, расстрелявшая рабочих в 1962 году (о чём вы справедливо и с болью упоминаете), сделала это не потому, что была «социалистическим государством», а потому, что к тому моменту она уже глубоко переродилась под воздействием мещанских, товарных стимулов. Это был удар буржуазного перерождения по пролетарскому авангарду. И защититься от этого удара можно было не благостными разговорами о «безлюдном производстве», а жестким рабочим контролем снизу и беспощадным подавлением бюрократических тенденций.
Ваш вывод о том, что СССР не дожил до социализма, в чём-то верен. Страна застряла в затяжном, мучительном переходном периоде, где столкнулись коммунистические тенденции надвигающегося будущего и товарные родимые пятна прошлого. Но вместо того, чтобы анализировать этот конфликт научно, вы предлагаете обидеться на историю за то, что она не совпала с идеальной картинкой.
Острый скальпель марксизма нужен именно для того, чтобы отделять объективные законы развития от субъективного предательства элит. А ваши «факты жизни», оторванные от понимания товарной природы позднесоветских кризисов, увы, остаются лишь яркой публицистикой, неспособной стать оружием в будущих классовых битвах.
С неизменным уважением к вашей страсти, но с твердой защитой партийной науки,
Фёдор Рякин