Пейзаж памяти обладает удивительным свойством: время дописывает его само, наводя мосты между далеким началом и сегодняшним днем. Вглядываясь в туманное марево прожитых лет, я отчетливо вижу берег сибирской реки Оки. Для нас, европейских мальчишек, это название поначалу немного резало слух — в школьных учебниках географии Ока была совсем другой. Но именно здесь, на диком галечнике, высадился наш десант первостроителей.
Как ни назови те события — ротой военных строителей или трудовым отрядом, — именно наши сто пятьдесят пар рабочих рук стали тем первоначалом, точкой отсчета, от которой пошла вся дальнейшая история. Мы расчищали вековую тайгу под будущий электрохимический гигант и новый город. В палатках и у костров тогда витало романтическое и манящее название — Новая Зима, или Новозиминск.
В те годы новые города на карте великой страны рождались один за другим, и чиновники особо не заморачивались с их именами, просто добавляя приставку «Ново-» к названию старого соседа. Наша рота обживала эту глушь. Костя Мирошниченко, приехавший из Комсомольска-на-Амуре, и Володя Никитин из-под Хабаровска уже работали геодезистами на будущей промышленной площадке треста «Зимахимстрой». Ну а наше первое отделение второго взвода выполняло всю черновую, подсобную работу.
Какая же полыхала дискуссия о названии города! Молодость без романтики — пустой звук, и я, воодушевленный общими разговорами, написал и отправил в партком треста целое «научное исследование» по топонимике. С юношеским задором я настаивал: нельзя порабощать будущий полис безликим именем Новозиминск! Я приводил примеры: можно ведь назвать город поэтически или дать ему имя зарубежного лидера, как Тольятти. Или назвать в честь революционеров, отдавших жизни за освоение Сибири, — как город Бабушкин на Байкале. Секретарь парткома Бабушкин потом долго и добродушно подшучивал над моей предприимчивостью, ведь товарищи решили, что я тонко намекаю назвать город в его честь. Смеху тогда было много.
В самой старой Зиме, воспетой Евгением Евтушенко, тогда царили восторженные настроения. Скромный провинциальный городок ждал мощного импульса развития, мечтал превратиться в современный мегаполис. Но зиминцы просчитались. Уже на начальной стадии у руководства треста проскальзывали прагматичные мысли: «Зачем нам строить на здешнем болоте? Мы на новом, чистом месте возведем свой, автономный город — с шиком и отлетом».
Старой Зиме от этого грандиозного проекта, похоже, мало что досталось. Ресурс надежд быстро иссяк, а годы безжалостно довершили разгром. Сегодня, когда для получения новостей не нужно никуда ехать, горько читать о судьбе старого города. Закрылся и пришел в упадок базовый гидролизный завод. Сгорел вычурный деревянный теремок ДК, куда мы бегали в кино и на танцы. Обуглились каменные стены Дворца культуры железнодорожников имени Гринчика, согревавшего нас когда-то литературными вечерами. Масштабный домостроительный комбинат, где мы трудились, прекратил свое существование, превратившись в безликие пилорамы мелких кооперативов.
А рядом вырос другой город — со своей отдельной судьбой и совершенно иным, своеобразным, вставшим наособицу именем Саянск.
От нашего первостроительного десанта почти не осталось материальных следов. Это было скоротечное, яркое мгновение великой эпохи. Но ведь именно наши парни забили первый колышек в эту землю. Ау, люди! Кто теперь помнит об этих военных строителях?
Именно это полное забвение и сподвигло меня написать теперь эти записки. Еще задолго до всех последующих судьбоносных событий я отправлял большое, пафосное письмо в зиминскую газету «Окинская правда». Никакого ответа оттуда я так и не дождался. Впрочем, теперь это понятно: писать о рождении чужого города-конкурента журналистам старой Зимы не было абсолютно никакого резона. Ни-ка-ко-го!
Но таким же глухим молчанием мне ответила и городская газета самого Саянска. Нашу вторую роту там не помнили. Точнее сказать — ее просто не знали. Видимо, на смену нам быстро пришли другие ребята из тех же военно-строительных частей, перехватившие эстафету. Судя по информации в открытом доступе и по всей топонимике Саянска, о военных строителях там нет ничего особенного, кроме сухого упоминания, что такие части здесь вообще находились. И это при том, что вклад военных строителей в промышленное освоение Сибири и возведение этого региона более чем солиден и основателен.
Зато в новом Саянске воздвигнут внушительный памятник Валентину Распутину. Насколько мне известно, никаких очерков или «севастопольских рассказов» об этой конкретной новостройке он никогда не писал. Но удивляться тут нечему: Распутин имеет устоявшуюся репутацию классика, его принято величать «печальником Земли русской». Причем строго и сугубо печальником лишь одного, вполне определенного периода нашей истории.
Появление этого монумента в Саянске — скорее результат негласной полемики с именем другого прославленного, но куда более противоречивого поэта — Евгения Евтушенко. Старая Зима вспыхнула на карте страны именно благодаря ему. Во время войны он прожил здесь совсем недолго (я ориентируюсь не на нынешние публикации, а на то, что слышал в те годы от местных жителей), но прославил Зиму своими яркими, броскими стихами. Позже он снял о ней замечательный художественный фильм.
Помню, когда нас возили из части в старый город на работы на мясокомбинат, мне показывали скромный дом, где теперь расположен музей поэзии. Вывесок тогда еще не было, но люди уважительно говорили: «Вот тут он жил!» В ДК имени Гринчика редактор «Окинской правды» Топоров читал о Евтушенко чуть ли не целые поэмы. К слову, его стараниями при газете работала сильная поэтическая студия, публиковавшая на страницах «Окинской правды» великолепные подборки стихов. Искренне жаль, что у меня не сохранилось ни одного номера этой интереснейшей газеты, хотя в свое время я их бережно собирал.
Евтушенко был абсолютной гордостью Зимы. Ему там поставили памятник — судя по всему, привезенный из Москвы согласно практике наших дней, поскольку на местах подобная роскошь исключена, а столица с её финансами может позволить себе такие впечатляющие жесты. От нового соседства Зима, бывшая базой для масштабного строительства, не приобрела ничего, и теперь я вполне понимаю чувства местных газетчиков, ответивших на мое пафосное послание многолетним молчанием.
Теперь о новом городе. Там стоит памятник Валентину Распутину. У которого теперь уже устоявшаяся репутация классика литературы, и мы этот вопрос тут обсуждать, как все это сегодня делается, не будем. Повторяю, никаких «севастопольских рассказов» у него по поводу нового строительства я не припомню. В отличие от Евгения Евтушенко, благодаря которому Зима стала городом пусть и небольшим, но с большой буквы.
Стоит присмотреться, однако, повнимательней в связи со всем этим к творчеству тех, кто на пьедесталах в этих городах в назидание ныне живущим воплощен в бронзе. Евтушенко, как ни смотри на все яркие зигзаги его биографии, был прежде всего советским поэтом. Его поэма «Братская ГЭС» была событием. Его «Хотят ли русские войны» — это тоже великое событие нашей культуры. Да, потом были и фильм о Сталине, и его чехословацкие реминисценции, и долгое житье в США, где он нес в массы американского народа, кажется, где-то в Оклахоме, правду сермяжную о русской литературе.
А что мы имеем у саянского пьедестала «печальника Земли русской»? Повесть о растратчице в «Деньгах для Марии». Повесть о дезертире «Живи и помни», за которую ему дали Государственную премию. Размышления в «Прощании с Матёрой» о том, как строители и покорители Сибири губили первозданную природную красоту. Ну и, пожалуй, «Уроки французского». Вот, собственно, и всё. Если не считать, конечно, пребывания в должности советника первого и последнего президента СССР.
Но небольшая разница все же тут есть. И если что-то действительно знаковое при ближайшем рассмотрении на этой иркутской земле еще можно обнаружить, то это, на мой взгляд, фигура драматурга Александра Вампилова. Он в этом плане куда как интереснее, со своей более активной эстетической и нравственной позицией.
Кстати, был у меня и крепко запомнился мне один обстоятельный разговор с иркутянином, впоследствии жившим в Москве при высокой должности. Он приезжал в наше ВСО в свое время по более чем интересному делу — еще задолго до нынешнего сетевого половодья всего и вся. И как-то сам завел беседу об этих двух именитых на всю страну земляках-иркутянах, об их реальных, непростых взаимоотношениях и о том, где именно они находились во время тех самых знаменитых и трагических событий на Байкале. Я тогда с огромным интересом его выслушал. Иркутская область за годы службы стала мне как бы не чужой, но это уже, пожалуй, отклонение доклада в сторону. А что до памятников — вопрос наличия финансов и чиновничьего желания сегодня, как известно, превалирует над всем остальным. Избыток денег определяет, чему стоять в бронзе, а это уже менее всего вопрос творческой полемики или глубокого художественного анализа.
Вглядываясь в прошлое, я держу в руках случайно сбереженную временем, пожелтевшую фотографию тех лет. Это наши самые первые дни на Зиминской земле, сентябрь 1969 года. Еще нет глухого деревянного забора, который вскоре окружит нашу часть. Перед строем роты на импровизированной трибуне выступает руководство треста «Зимахимстрой» в полном составе. Крайним справа на стуле сидит новый начальник нашего военно-строительного отряда — подполковник, только что переведенный из Байкальска. Суровый мужик, в батальоне поговаривали, что из бывших пограничников.
На заднем плане отчетливо видны типовые щитовые домики поселка строителей ЛЭП-500. В одном из таких бараков и была оборудована казарма для второго взвода нашей роты, где в самом центре строя стоял наш возмужавший сержант Сергей Чекмарев. От нашего временного поселка до старого города расстояние было приличное — километра три по наезженной грунтовке. Сам этот поселок принадлежал тем самым легендарным первопроходцам, которые первыми тянули через глухую тайгу высоковольтную линию электропередач. Их суровый рабочий подвиг навсегда нашел отражение в знаменитой, берущей за душу песне Александры Пахмутовой и Николая Добронравова — «ЛЭП-500 не простая линия» [10 июл 2024].
Еще дальше, у самого горизонта, угадываются массивные корпуса Гидролизного завода — градообразующего предприятия Зимы тех лет. Именно при этом заводе работал вычурный деревянный Дворец культуры, куда мы, солдаты второй роты, бегали по выходным смотреть кино и надеялись пригласить местных девчат на вальс.
Прошло больше полувека. Давно закрылся и зарос бурьяном старый завод, сгорели клубы, вырос и зажил своей отдельной жизнью Саянск. За парадными фасадами классики и бронзовыми памятниками по-прежнему не видно тех, кто стоял по колено в болотной жиже. Но на этой старой фотографии мы еще живы, молоды и готовы строить будущее. Первый колышек в этот берег забили простые военные строители нашей роты. Помнит ли об этом хоть одна живая душа?
