От автора:
Ниже представлен художественный текст — вымышленный диалог, который я сочинил, чтобы наглядно столнуть две принципиально разные левые концепции искусства. С одной стороны — утилитарный, академический консерватизм Владимира Хлебороба, с другой — классический, выстраданный на дне человеческой жизни реализм Максима Горького. Это авторская попытка смоделировать их гипотетический спор о том, кому и чему должно служить художественное слово.
Фёдор Рякин.
Горький: (медленно раскуривает папиросу, кашляет, глядя сквозь дым на Хлебороба) Вы, Владимир Иванович, человек почтенный, академик. Стихи ваши я прочитал. Чеканно пишете, веско. Но вот что я вам скажу: скучно это. Пахнет от этих строк не живой землёй, а партийным циркуляром. Вы хотите, чтобы искусство, как послушный трактор, пахало строго от забора и до обеда. А человек — он ведь сложнее, батенька. Он шире вашего устава. Он из грязи, из пота, из кабаков к свету тянется. А вы его — в колхозный регламент.
Хлебороб: (непреклонно, поправляя очки) Эх, Алексей Максимович! Вы судите с высоты своего художественного реализма, а я смотрю со стороны строгого академического расчёта. Время сейчас суровое. В условиях капиталистического окружения и тотальной информационной войны искусство не имеет права быть просто зеркалом человеческих слабостей или душевных метаний. Предназначение искусства — быть идеологическим оружием! Оно должно организовывать массы, давать им чёткий ориентир, крепить продовольственную и государственную безопасность. Если стих не помогает растить хлеб или строить заводы — грош ему цена в базарный день.
Горький: (горько усмехается, качает головой) Оружием… Экий вы прямолинейный, товарищ Хлебороб. Оружием может быть и дубина, но дубиной культуру не построишь. Искусство должно будить в человеке Человека! Понимаете вы это? Показать ему его собственное уродство, его рабское прошлое, но так, чтобы он воспрял, чтобы он сам захотел стать хозяином своей судьбы. Вот ваш слесарь Краснопольский, о котором вы спорите со Стальновым и Маяковским. Вы думаете, ему нужен плакат с графиком заготовок ярового зерна? Нет! Ему нужно, чтобы искусство отразило его внутреннюю драму — драму созидателя, который ищет своё место в космосе истории. Искусство должно быть огнём, а не бухгалтерским отчётом.
Хлебороб: (эмоционально жестикулируя) Но огонь без контроля, Алексей Максимович, превращается в пожар! Посмотрите на Кристиана Маяковского: нацепил худи в свои пятьдесят лет и орёт о «живом Коминтерне», разрушая стены. Это не искусство, это левацкий инфантилизм, анархическое фразёрство, которое только дезориентирует пролетариат. Без строгой теории, без истин диамата и истмата любое ваше «пламя» быстро потухнет в обывательском болоте. Искусство должно канонизировать лучшее — народные предприятия, подвиг честного труда, верность долгу и государству. Хлеб, протянутый из плуга, сильнее любых звонких слов!
Горький: (резко тушит папиросу в пепельнице, подаётся вперёд) Канонизировать начальство и совхозные межи — это пастораль, батенька! Это убаюкивание, а не марксизм. Вы боитесь хаоса живого творчества масс, вы прячетесь от него за авторитет Зюганова или Путина в ваших стихах. А ведь Ленин говорил: социализм есть живое творчество! Настоящее искусство обязано быть беспокойным, оно должно ранить, заставлять думать, а не гладить по шерсти. Вы хотите превратить писателей в чиновников агропрома. Но ведь если мы отнимем у художника право на поиск, на ошибку, на трагедию — мы получим не культуру, а стерильное кладбище, где вместо надгробий стоят уставные отчёты.
Хлебороб: (встаёт, чеканя слова) Мы не отнимаем поиск, мы задаём ему верный вектор! Пора понять, что интеллигентские метания сегодня — это непозволительная роскошь. Либо искусство служит диктатуре труда и созиданию, либо оно становится служанкой буржуазного разврата. На этот наш спор, Алексей Максимович, у меня, как у Хлебороба, рождаются финальные строфы. Послушайте, как отвечает академическая наука вашему сентиментальному реализму!
(Хлебороб выпрямляется, декламируя с суровой патетикой):
Вы ищете драму в прокуренных залах,
Вы плачете, Горький, над долей раба,
Пока на бескрайних совхозных кварталах
Идёт за прорыв и за колос борьба!
Не нужно баллад о сомненьях и прахе,
Писатель обязан в шеренгу вставать.
Наш Краснопольский в рабочей рубахе
Не станет в курилке над книгой вздыхать.
Ему науку подай, а не жалость,
Строку, что крепка, как стальной лемешок!
Чтоб вражья нажива в углу содрогалась,
Когда мы планету сшибаем в мешок.
Пришельцы из космоса, силой рождённой,
Оценят наш плуг и уставный закон.
Искусство должно быть трудом освящённым,
И этим трудом капитал сокрушён!
Горький: (долго молчит, затем тяжело вздыхает и снова тянется за папиросой) Сильно… По форме — железо, Владимир Иванович. Но по сути — всё та же казарма. Что ж, история нас рассудит. Время покажет, за кем пойдёт Краснопольский — за вашей сухой математической одой или за живым, страдающим и бунтующим словом, которое не боится заглянуть на самое дно человеческой души.