Спор вокруг статьи Юрия Белова в «Правде» и последовавший за ней громкий отклик отставного военного Виктора Стальнова являют собой наглядный пример того, как живое учение о развитии общества подменяется мёртвыми схемами. Если Стальнов сводит сложнейший вопрос роста производительных сил к казарменному призыву пустить в ход «умный ломик», то сам Белов пытается выдать за вершину мысли сочинения Эвальда Ильенкова — фигуры предельно раздутой в позднесоветской и нынешней левой среде.
Как историк рабочего движения, я вынужден напомнить: превращение книжных рассуждений шестидесятых годов прошлого века в священное писание не имеет ничего общего с подлинной наукой об обществе.
Дутое величие и птичий язык позднего советского книжничества
Юрий Белов возводит труды Эвальда Ильенкова в ранг чуть ли не «песни человеческому мышлению». Однако если очистить сочинения Ильенкова от завораживающего красноречия и бесконечного жонглирования туманными отвлечёнными понятиями, выясняется, что за этим «птичьим языком» скрывается пустословие и полная беспомощность перед живой жизнью.
В годы застоя, когда честное исследование советского общества и его хозяйственного уклада находилось под строжайшим запретом, часть учёного сословия ушла в бесплодное, оторванное от земли умствование. Ильенков стал главным жрецом этого замкнутого кружка. Вместо разбора подлинных отношений в производстве и расслоения в стране он предлагал бесконечные пустые рассуждения об «идеальном», «теле культуры» и «совокупности общественных связей» вообще.
Закономерным концом этого тупика стала личная беда самого мыслителя: оказавшись в полном одиночестве, страдая от тяжёлого уныния и пристрастия к спиртному, в марте 1979 года на пятьдесят шестом году жизни Ильенков наложил на себя руки, перерезав себе горло ножом для переплётных работ. И сегодня, спустя почти полвека, Белов пытается выдать это безысходное кабинетное пустословие за путеводную звезду в век умных машин.
Ошибка взгляда, обращённого в прошлое
Опираясь на пустопорожние выкладки Ильенкова 1965 года, Белов утверждает, что машина в принципе не способна мыслить. Но в этом рассуждении кроется грубый просчёт. Когда советские кабинетные мудрецы спорили со специалистами по управлению и связи шестидесятых годов, вычислительные устройства представляли собой громоздкие шкафы с бумажными лентами, работавшие по жёстким, заранее заданным правилам.
Современные языковые сети устроены иначе. Они не зажаты в тиски простых команд «если — то». Они обучены на всём собрании оцифрованной человеческой словесности и знаний — том самом «теле культуры», о котором так любил разглагольствовать Ильенков. То, что Белов и Стальнов презрительно называют «перебором чужих слов», на деле является воплощением совокупного человеческого разума, о котором писал ещё Карл Маркс в своих рукописях середины девятнадцатого века. Отрицать коренной перелом, произошедший за последние шестьдесят лет, — значит закрывать глаза на закон перехода количества в новое качество.
Чиновничий тупик вместо народного хозяйства
Ещё более опасна политическая слепота, сквозящая в рассуждениях Виктора Стальнова. Призывая «поставить машину в строй» и вспоминая сталинский лозунг «Кадры решают всё», он повторяет доводы переродившегося чиновничества, которое в своё время уже погубило советский строй.
Вспомним историю: почему в Советском Союзе в шестидесятые и семидесятые годы провалился замысел общегосударственной сети учёта и управления хозяйством, о котором с такой тоской пишет Стальнов? Вовсе не из-за нехватки вычислительных машин. Его задушила партийно-хозяйственная верхушка! Управленцам был смертельно невыгоден сквозной, прозрачный учёт снизу доверху, потому что он лишал чиновников единовластия в дележе благ и обнажал их собственную нахлебническую сущность.
Лев Троцкий ещё в тридцатые годы в книге «Преданная революция» прозорливо предсказал, что плановое хозяйство без подлинного народовластия трудящихся неизбежно задохнётся в чиновничьем произволе, поскольку ни один «мудрый вождь» или плановое ведомство не способны вручную увязать миллионы хозяйственных нитей. Современный искусственный разум как раз и создаёт ту основу, которой не хватало большевикам в семнадцатом году: он позволяет заменить неповоротливый, продажный чиновничий круг прямым самоуправлением работников и точным расчётом нужд общества в реальном времени.
Орудие освобождения или оружие классового врага
И Белов, и Стальнов верно подмечают, что при власти капитала умные машины используются для усиления угнетения, слежки и обмана народа. Но их совет — отгородиться от новых изобретений, прикрываясь мутными выписками из Ильенкова, и уповать на возврат к старой школе и ручному управлению — является отсталым бунтом против машин.
Троцкий писал, что орудия труда и машины — это не пустая игрушка, а сосредоточенная сила человеческого труда, которую рабочий класс должен не крушить «ломиком», а забрать у хозяев и поставить на службу всеобщему освобождению. Машина не заменит борьбу трудящихся и не совершит переворот вместо рабочего класса. Но без овладения самыми передовыми видами искусственного разума, без превращения совокупного знания человечества из частной собственности богачей в общее достояние, любой разговор о справедливом обществе будущего останется пустой тоскливой болтовнёй.