«Мы растём, но не созреваем, мы продвигаемся вперёд по кривой, то есть по линии, не приводящей к цели».
П. Чаадаев
История России напоминает рваное движение челнока: рывок вверх, затем провал с разрушением экономики и культуры — и снова судорожное карабканье к утраченным высотам после революций, коллективизаций и перестроек. В. И. Ленин точно описал эту траекторию: «Шаг вперёд — два шага назад».
Настораживают даже демографические совпадения. Перед Первой мировой войной в границах современной России жило 139,3 миллиона человек, по переписи 1926 года в СССР — чуть больше 147 миллионов, а в XXI веке население РФ держится примерно на той же отметке. Изменился лишь уклад: вместо деревень три четверти граждан теперь живут в городах.
Возникает ощущение бега в «беличьем колесе». Страна выходит на пик промышленного роста, но вдруг нарастают внутренние противоречия, происходит социальный взрыв, и по руинам прошлого мы снова ищем «птицу счастья завтрашнего дня». Отношение доли России в мировом ВВП к её доле в населении Земли в 1900 году составляло 1,22, в 1929-м — 1,14, в 1970-м взлетело до 2,25, а к 2000 году упало до 1,08. Прав был Чаадаев: опыт времён не работает. Причину этих исторических «горок» стоит искать в экономической политике власти на излёте каждого периода.
Социализм умер, да здравствует…?
После 1989 года и распада соцлагеря многие политики и учёные поспешили списать марксизм на свалку истории, объявив советский период «чёрным провалом». Но пока певцы рыночных ценностей проедали советское наследство, стало слышно, как черпак скребёт по дну корыта. Запас прочности не вечен: сети изношены, а на спасение одного только ЖКХ требуется около 9 триллионов рублей — пятая часть ВВП страны.
Чтобы понять природу социализма, нужно вернуться к сути марксизма. К. Маркс перевернул философию Гегеля с «головы» идеализма на «ноги» материализма: историей движут не идеи, а способ производства — то, как и чем люди создают материальные блага. Не сознание определяет бытие, а общественное бытие определяет сознание.
Важно отделять марксизм как идеологическую веру в «светлое будущее» от марксизма как научной теории. Сегодня его критикуют с двух позиций: одни требуют полностью отбросить формационный подход, другие считают, что его нужно обновить с учётом реалий XX–XXI веков, не сводя всю жизнь общества только к классовой борьбе.
Если взглянуть на историю через длинные экономические циклы — от неолитической революции через Античность и Средневековье к промышленным революциям и эпохе НТР — то рабовладение и феодализм выступают не как жёстко разделённые формации, а как ступени единой аграрной эпохи. Такой взгляд снимает многие исторические противоречия. В Античном Средиземноморье сложились идеальные условия для классического рабства. В Китае же из-за нехватки свободных земель элементы феодализма возникли ещё в XI–III веках до н. э. — на тысячу с лишним лет раньше, чем в Европе, тогда как пик работорговли там пришёлся лишь на VII–VIII века н. э. В других регионах эксплуатация принимала формы каст (Индия), илотов (Спарта) или холопов (Русь).
От купеческого каравана к денежному тоталитаризму
В натуральном хозяйстве незачем выращивать лишнее зерно: его не на что обменять, оно сгниёт или достанется мышам. Настоящий капитал как самовозрастающее богатство рождается в торговле. У купца был один корабль — стало два; снаряжал один караван — теперь три. Торговля запускает превращение простого крестьянского труда в производство капитала.
На стыке XIII–XIV веков Европа изобрела банки, векселя, бухгалтерию и страховки (в Генуе XIII века можно было застраховать жену от неудачных родов), а в Нидерландах и Италии появились первые мануфактуры. В 1460 году заработала биржа в Амстердаме. Великие географические открытия XV века и книгопечатание подготовили первую промышленную революцию (1450–1550 гг.). Не хватало только мощного двигателя вместо мускульной силы — и во второй половине XVIII века появилась паровая машина.
С переходом к индустриальному капитализму эксплуатация вышла за границы отдельных стран в виде колониализма. Во второй половине XX века прямое управление колониями сменилось неоколониализмом — системой неэквивалентного обмена. По определению философа А. Зиновьева, западное общество превратилось в систему «денежного тоталитаризма», главным инструментом которого стала мировая финансовая система.
После Великой депрессии 1920–1930-х годов ведущие страны мира вошли в эпоху активного государственного регулирования экономики, которое принимало разные формы — от западного «государства всеобщего благоденствия» до советской плановой модели. В Германии и Италии, обделённых колониями и униженных после Первой мировой войны, смесь крайнего национализма, расизма и популистской социальной демагогии породила диктатуры фашистского и нацистского толка — как самую реакционную попытку спасения буржуазного строя. В СССР же государственная монополия строилась на принципиально иной основе: сам Ленин ещё в 1923 году в статье «О кооперации» призвал пересмотреть прежние взгляды и строить социализм как «строй цивилизованных кооператоров».
Два полюса в зеркале истории
Анализируя развитие Европы, А. Зиновьев показал, что западная цивилизация породила два противоположных полюса. Первый — классический капитализм, достигший максимума в США. Второй полюс — коммунизм — нашёл почву в России, где исторически ключевую роль играла государственность. На глубинном уровне эти две системы оказались несовместимы.
Однако, сокрушив СССР и избавившись от главного конкурента, Запад сам перехватил инициативу по жёсткому управлению обществом и начал приобретать черты поверженного противника. На этом фоне наивный восторг отечественных либеральных публицистов, празднующих «последний гвоздь в гроб коммунизма», выглядит нелепо. Этот гвоздь забит не столько в идеологию, сколько в саму российскую цивилизацию — прямо по логике народной поговорки: «Выколю себе глаз, чтоб у тёщи зять кривой был».