В тот вечер в клубе крутили кино про вампиров. Такое, с блеском, драмой и клыками — в общем, всё, что Ваня обожал. Он сидел на заднем ряду, глаза по пятаку, и впитывал каждую сцену. Особенно ему понравилось, как главный вампир одним взглядом заставлял людей замирать, а потом эффектно откидывал голову и издавал этот самый зловещий смех: «Хе-хе-хе…»
После сеанса Ваня вышел из клуба будто другим человеком. Даже походка стала какой-то… тягучей, что ли. И взгляд — тяжёлый, многозначительный. Машутка шла рядом и косилась на него с подозрением:
— Ты чего такой странный? Будто не кино смотрел, а заговор придумывал.
— Я… я многое понял, — загадочно протянул Ваня.
Машутка только фыркнула:
— Ну, главное, чтобы ты понял, что завтра картошку копать.
Но Ваня уже вынашивал план.
Дома он дождался, пока стемнеет, пока Машутка усядется на лавку у окна с вязанием — она всегда так делала, когда думала, что день уже закончился и можно просто посидеть в тишине. Ваня потихоньку достал из сундука старый чёрный плащ (тот самый, в котором на прошлогоднем утреннике был графом Дракулой, только тогда все смеялись, а теперь он собирался произвести совсем другое впечатление). Надел, накинул капюшон, подкрасил губы углём — для клыков не хватило смелости, но он решил, что и так сойдёт.
И вот, когда Машутка уже почти задремала над клубком, Ваня выскочил из темноты с этим самым фирменным «Хе-хе-хе…», растопырил пальцы, будто когти, и прошипел:
— Твоя кровь… она манит меня…
Машутка взвизгнула так, что с крыши слетела ворона. Клубок пряжи улетел в одну сторону, спицы — в другую, а сама Машутка вскочила, схватила чугунную сковородку (она у неё всегда под рукой лежала «на всякий случай») и занесла её над головой:
— А ну стой! Ещё шаг — и я тебе не только кровь, я тебе всю физиономию переделаю!
Ваня замер. В темноте, в плаще, с углём на губах он вдруг понял, что идея была не такой уж гениальной.
— Машутка… это я… Ваня…
— Какой ещё Ваня?! Ты сейчас у меня будешь «ой-ой-ой»!
— Да правда я! Просто… кино посмотрел… хотел пошутить…
Тут Машутка прищурилась, пригляделась, узнала родные уши, родной нос, а главное — этот дурацкий плащ, который она сама штопала в трёх местах. Опустила сковородку, но не до конца.
— Шутка? Это ты называешь шуткой? Да у меня чуть сердце не выскочило! Я думала, это настоящий вампир пришёл, а оказалось — мой собственный муж, который вместо того, чтобы дрова наколоть, в графа играет!
Ваня стянул капюшон, угли размазались по щеке, плащ зацепился за гвоздь, и вообще вид у него был такой жалкий, что даже ругаться на него было как-то неловко. Но Машутка не собиралась сдаваться:
— Ещё раз так сделаешь — я тебя не сковородкой, я тебя пряжей задушу. У меня её три мотка!
Ваня сел прямо на пол, уронил голову в ладони и запричитал:
— Прости, Машутка! Я дурак! Я думал, будет смешно… как в кино… там все такие крутые, а я… я просто хотел, чтобы ты на меня посмотрела и сказала: «Вот это да, какой у меня муж!»
Машутка постояла, посмотрела на эту картину: муж в плаще, угли по лицу, глаза виноватые, а в углу валяется клубок, который она вязала ему носки… И вдруг рассмеялась. Сначала тихонько, потом всё громче, пока не засмеялась в голос.
— Носки довяжу, а тебя… тебя, пожалуй, оставлю. Хоть и бестолковый, зато не скучный.
Ваня поднял голову:
— Правда? Ты не сердишься?
— Сержусь. Но прощу. Только чур больше никаких вампиров. Лучше покажи, как ты дрова колоть умеешь. Вот это будет по-настоящему страшно.
С тех пор, если в клубе крутят что-то про монстров, Ваня даже в сторону афиши не смотрит. А если Машутка вдруг скажет: «Вань, а давай кого-нибудь напугаем», он только руками машет:
— Нет-нет! Я лучше картошку выкопаю. Или забор починю. Или вообще посижу тихо.
А Машутка улыбается, потому что знает: её Ваня хоть и любит глупые шутки, но сердце у него доброе. И никакой вампир с ним не сравнится.
Вот такая история. Про кино, про розыгрыши и про то, что иногда самая лучшая роль — это просто быть собой. И чтобы рядом был тот, кто и сковородку поднимет, и рассмеётся, и всё равно скажет: «Мой»