За свою короткую жизнь Александру Гаврилюку, 115-летие со дня рождения которого выпадает на 23 апреля, пришлось много раз сидеть в тюрьмах, дефензиве, польских застенках и дважды в лагере смерти «Берёза-Картузская». Он прошёл, как сам говорил, «суровую школу тюрем, конспирации, подполья». Там, в застенках, в одном из казематов бяло-подлясской тюрьмы, куда пилсудчики бросили его в 1929 году за распространение среди крестьян нелегальной литературы, уроженец села Заболотье Бельского уезда бывшей Седлецкой губернии узнал первую боль от пыток, там родились первые гневные строки рассказа «Прощайте», с которого начнётся его литературная биография. Там же были произнесены прекрасные слова, давно ставшие эпиграфом ко всей его деятельности: «Если бы мне подарили ещё одну жизнь, я бы снова принёс её на алтарь революции».

Согласитесь, так мог сказать только человек, для которого красота жизни заключалась в борьбе, в беззаветном служении своему народу. Главным же своим оружием Александр Акимович изберёт слово.

Писатель-революционер, Гаврилюк почти половину своей жизни, прервавшейся в 30 лет, провёл в тюрьмах: 14 судебных процессов и тюремных заключений, неотступные преследования полицейских, шпиков и украинских буржуазных националистов… Приходится лишь удивляться, как в таких тяжелейших условиях он успевал писать. Бесспорно, умение соединить большую и опасную работу революционера-подпольщика с плодотворной творческой деятельностью свидетельствует о его мужестве и огромной силе воли, а также о страстном желании служить народу.

Гаврилюк писал в сыром каземате Бяло-Подлясской тюрьмы при скупом свете, едва пробивавшемся сквозь решётку маленького оконца, писал при коптилке в отцовской хате, находясь под суровым надзором заболотинских полицейских. Он писал в виленской тюрьме под методичный и отвратительный стук кованых сапог часового за тяжёлыми дверями камеры. Будучи избитым и больным, Гаврилюк писал яркие стихотворения, призывавшие его друзей, находившихся на воле, к борьбе с отвратительной действительностью. Скрываясь в одном из львовских подвалов, ожидая с минуты на минуту налёта полиции и нового ареста, он писал большой роман, загубленный потом в полицейских архивах.

И даже за колючей проволокой «Берёзы-Картузской» Гаврилюк не прекращал своей писательской работы. Но здесь в буквальном смысле писать он не мог: за листок бумаги его бы немедленно казнили. Потому-то приходилось постоянно напрягать мысль, а вместе с тем тренировать и память, в результате в его голове складывались первые строки поэмы «Песня из Берёзы», потом тайком доводившиеся до товарищей, дабы те их также запомнили.

О тех страшных годах своей жизни Гаврилюк в 1940 году вспоминал в стихотворении «Непредвиденный эпилог», завершавшемся на оптимистичной ноте, которой он после исторических событий осени 1939 года передавал свою неколебимую веру в возможность защитить и приумножить по существу революционные завоевания, пришедшие на его землю вместе с Советской властью:

  Не терял я твёрдости и воли,

загнанный, как зверь,

в одну из нор, —

мог писать я только лишь

в подполье,

но писал врагам наперекор…

Поднимайся, песня, на свободе!

Ты жива, ты долго будешь

жить,

чтоб прикончить панское

отродье

и могильным камнем

привалить.

Я во вражье сердце это слово,

будто кол осиновый, всадил,

чтоб не смел видением былого

панский дух являться из могил.

(Перевод М. Матусовского)

  Так, рискуя жизнью, преодолевая огромные трудности, практически не обращая внимания на каждодневные сложности быта, Гаврилюк писал свои пламенные произведения. Трудился же он почти во всех литературных жанрах: в поэзии, прозе, критике, драматургии. Перед началом Великой Отечественной войны Александр закончил первую пьесу и мечтал создать сценарий о польском концлагере «Берёза-Картузская». К большому сожалению, из-за неоднократных обысков на квартире писателя только незначительная часть его большого литературного наследия была сохранена. Самое крупное его произведение, посвящённое революционно-освободительной борьбе трудящихся Западной Украины, роман «Савка учится революции» и пьеса «На новых квартирах» бесследно исчезли во время гитлеровской оккупации Львова.

«Творчество Александра Гаврилюка высоко подняло национальное достоинство и гордость его земляков, которых так долго унижали чужеземные поработители, украинские буржуазные националисты и униатская церковь, — писал в 1951 году советский писатель, журналист Владимир Беляев, известный своими публикациями, разоблачавшими преступления нацистов и украинских коллаборационистов на оккупированных территориях СССР. — Вместе с тем Александр Гаврилюк никогда не замыкался в пределах одной национальной культуры. Он писал и по-русски, читал и перечитывал русских классиков, учился у Пушкина, Горького и Маяковского глубокой идейности и высокому мастерству…

Много талантливых, боевых произведений мог бы ещё написать этот замечательный, мужественный, преданный партии сын украинского народа, если бы не вторжение фашистских зверей, выпущенных на дороги мира англо-американскими капиталистами. Одна из бомб, сброшенных с фашистского самолёта, появившегося над Львовом 22 июня 1941 года, в первое утро войны, оборвала светлую жизнь Александра Гаврилюка. С ним вместе, от осколков этой же бомбы, погиб его боевой товарищ, редактор и учитель Степан Тудор…

Александр Гаврилюк погиб, но думы и слова его живут в мире, ведущем борьбу за мир, ибо он отдал свою жизнь без остатка за бессмертное и благородное дело победы коммунизма».

Жизнь Гаврилюка, трагически оборвавшаяся в первый день Великой Отечественной войны, тем и показательна, что он стремился в ней к светлым идеалам и желал жить споро, решительно, бесстрашно отдавая всего себя революционной деятельности и литературному творчеству.

Шестнадцатилетним юношей стал Гаврилюк профессиональным революционером-подпольщиком. И привела крестьянского парня на этот трудный и небезопасный путь сама жизнь, в которой он видел страдания крестьян родного края, обогатился впечатлениями о первых годах революции, проведённых семьей Гаврилюков в России (Петербург-Петроград и село Костомаровка Воронежской губернии) и на Украине (село Стецковка Сумского уезда Харьковской губернии), примерами борьбы западноукраинских трудящихся за воссоединение со всем украинским народом. Начинал же он свою деятельность с организации крестьянских сходок, написания листовок и брошюр, участия в рабочих демонстрациях. Естественно, став на революционный путь, он станет поднадзорным полиции и постоянным тюремным узником.

Примечательно и то, что в семье Гаврилюков наглядно отразились судьбы народов, насильственно разделённых пресловутым Версальским договором. И если Александр вернулся в родной край, ставший колонией панской Польши, то его старшая сестра Анастасия осталась в Советском Союзе, где со временем получила высшее образование в Московском мединституте и учёную степень кандидата медицинских наук, многие годы отдав плодотворному творческому труду в стенах Львовского медицинского института. Александр же не то что высшее образование получить не смог, ему — бедняцкому сыну — не суждено было окончить даже сельскую школу. Позже, уже став литератором, в поэме «Львов» Гаврилюк упомянет горькую участь западноукраинского населения, практически лишённого Польшей возможности получить полновесное образование:

  …Да, трудно наше поколенье

училось и росло во тьме:

ведь в Польше тропка

к просвещенью

куда длиннее, чем к тюрьме.

(Перевод М. Матусовского)

Радуясь лучшей доле сестры, пятнадцатилетний Александр в ноябре 1926 года ей по-русски напишет: «Дорогая Настенька! Мы получили твоё письмо, из которого узнали, что ты поступила в университет… По-моему, ты прекрасно сделала, а папа восхищается государственным устройством СССР, где «даром учат, а здесь хоть всё хозяйство продай, и то нельзя было бы, не хватило бы средств…». Жизнь в Заболотье стала меняться. Стало больше света, жизнь шире. Сгруппировалось что было лучшего из людской округи, основали товарищество, какое было можно. До сего времени устроено два спектакля, готовится третий. Удивительно, как хорошо играют роли малообразованные, простые парни. Нашлись режиссёры, нашлись артисты. Зимой будут лекции — педагогических сил достаточно. Планируется на следующий год построить Народный дом…»

По вполне понятным причинам Гаврилюк в том письме не мог написать более подробно и пояснить, что вся эта культурно-просветительская работа была только одним из легальных проявлений революционной пропаганды, которую он вёл как вожак бедняцкой молодёжи своего села.

В последующих письмах к сестре, написанных также по-русски, Гаврилюк расспрашивал её о жизни в Советском Союзе. Так, в 1927 году он писал: «Опиши торжества в Москве по случаю 10-летия Октября и твоё в них участие, а также встречу в Москве лётчиков, которые совершили рейс Москва — Токио и назад без остановки. Такие штуки меня особенно интересуют».

Письма Анастасии Акимовны из СССР и книги, которые она пересылала, без сомнения, окажут на Гаврилюка благотворное влияние. Как старший друг, член ВЛКСМ, а затем коммунист, сестра пользовалась большим доверием у Александра. Характерно, что в своих письмах он зачастую называл её нежно и сердечно: «Товарищ сестра!», «Друг Настя».

Между тем революционная деятельность юного патриота ширилась. Накануне 1 мая 1929 года Александра вместе с отцом (Аким Павлович придерживался революционных взглядов, интересовался жизнью в СССР, ранее, во время Февральской революции, служил в сапёрном батальоне в Харькове, во время Октября находился в Киеве) подвергнут аресту. Так, закованного в кандалы, его впервые отправят в бяло-подлясскую тюрьму, в которой он просидит пять месяцев, став отныне и до осени 1939 года «постояльцем» учреждений карательной системы режима Пилсудского. О нахождении в тюремных застенках он впоследствии поведает в рассказе «Прощайте».

Как художник Гаврилюк формировался под влиянием произведений Пушкина, Шевченко, Горького и Маяковского. Впервые со своими произведениями он стал выступать на страницах журнала «Вiкна» (на его страницах был опубликован и рассказ «Прощайте», получивший первую премию на конкурсе пролетарских писателей Западной Украины), выходившего во Львове. Журнал этот объединял прогрессивных писателей и журналистов, ставивших своей задачей «прорубить окна на Восток» и рассказать правду о жизни и борьбе западноукраинского населения. Именно в редакции журнала «Вiкна» Гаврилюк поздней осенью 1929 года встретится с литераторами Ярославом Галаном и Степаном Тудором. Значительно позже Тудор, ставший для Гаврилюка старшим товарищем, другом и наставником, напишет в своей автобиографии: «Пережив Февральскую и Октябрьскую революции на Украине, убедился, что единственно правильную, верную политику проводит партия Ленина — Сталина, и этому убеждению оставался верен в своей общественной и литературной работе».

Тогда же, в 1929 году, Гаврилюк вступит в ряды коммунистической организации. «С 1929 г. я стал членом партии — хороший был с меня тогда, смиренный, но, конечно, ужасно наивный парнишка, — писал он сестре. — В сердце стихийная революционность, в голове — идеологический туман».

Конечно, поделившись с близким человеком этой новостью, Гаврилюк явно поскромничал. Фактически же кипучая деятельность революционера-подпольщика и молодого литератора говорит о том, что уже в те ранние годы своей сознательной жизни он, безусловно, обладал не только широким политическим кругозором, но и умел верно ориентироваться в сложных реалиях революционной борьбы. Уже тогда у Гаврилюка были обширные и крепкие связи не только с коммунистическим подпольем Западной Украины, но и с польскими и белорусскими революционерами. Встречи и совместная работа с опытными подпольщиками, вне всякого сомнения, способствовали его личностному росту и революционной закалке. В поэме «Песня из Берёзы», обращаясь к своему пятилетнему сыну, он поведает и о героической революционной деятельности своих единомышленников:

  Пусть ты мал — повидал ты

 немало,

был свидетелем жатвы

кровавой,

там, где наше восстание пало,

где убийцы чинили расправу.

Встань, охваченный гневом

недетским,

смело миру всему расскажи ты

о судьбе коммунистов

полесских,

что в болотах тайком

перебиты.

(Перевод Я. Хелемского)

  Весной 1935 года Гаврилюка призовут на военную службу. Но недолго он пробудет в солдатской казарме. Польские власти решат не давать в руки оружия «неблагонадёжному» литератору. К тому же только за первую неделю «службы» он сумеет и новобранцев научить «крамольным» песням. Потому-то вместо мундира войска Речи Посполитой на него наденут тюремную робу, а затем вышлют в Брестскую крепость, из которой и отпустят домой, дабы не иметь с ним дополнительных хлопот.

После этого Гаврилюк вместе с женой и маленьким сыном Мишей переедет во Львов. «После тюрьмы в Бресте я был взят во Львов, в партредакцию КПЗУ, полтора года покрутился — и здесь прекрасных людей нашёл», — писал Александр Акимович. С раннего утра и до позднего вечера в подвале одного из домов, в котором нашёл с семьёй приют, он, по воспоминаниям Галана, «писал листовки и брошюры, принимал партийных связистов, организовывал собрания, а ночью садился за роман».

Девяносто лет назад, в апреле 1936 года, на улицы Львова вышли свыше 30 тысяч безработных. С требованием «Работы, хлеба!» они направились к городскому магистрату. Полиция начала демонстрантов разгонять, было применено оружие. Был убит безработный Владислав Козак, день похорон которого превратился в мощную антифашистскую политическую демонстрацию трудящихся и безработных масс. Неудивительно, что тогдашние польские власти в связи с этим основательно всполошились. Против невооружённых людей были выставлены усиленные отряды полицейских и жандармерии. Оружием же демонстрантов стали камни львовских мостовых, а заграждением — баррикады. Несколько убитых и тяжелораненых своей кровью обагрили путь, по которому медленно продвигалась похоронная процессия. Гроб с телом Владислава Козака, покрытый кумачовым полотнищем, рабочие много раз сознательно приподнимали на руках «как совесть и честь свою».

Властям удалось сломить народное сопротивление лишь на второй день, после того как подтянулись дополнительные полицейские силы. Но борьба против антинародного польского режима продолжалась. Вскоре после этих кровавых событий трудовой люд услышал мужественный голос молодого поэта-революционера и пламенного борца за воссоединение всего украинского народа в едином Советском государстве Александра Гаврилюка:

Вперёд на тех, кто злобу

сеет!

Тесней ряды!

  Непосредственный участник львовской апрельской демонстрации, Гаврилюк талантливо воспроизвёл те события в своей замечательной поэме «Львов» (русский перевод М. Матусовского). Это произведение на конкретном примере классовой борьбы с большим художественным мастерством воспевало мужество, стойкость трудящихся, поднявшихся на борьбу за свои права. В каждой чеканной строке поэмы отчётливо был слышен голос великой правды, а также неколебимая уверенность в близкой грядущей победе угнетённых над своими угнетателями.

Обращаясь к трудовому Львову, поэт нашёл тёплые слова, наполненные искренней любовью к этому стародавнему и красивому городу, подтверждавшие к тому же его твёрдую веру в достижение великой цели:

  Я, очарованный тобою,

в тебя влюблённый,

в этот миг

своим стихам посмел

присвоить

чудесный ритм стихов твоих.

На грани горя и разлуки,

когда уж опускались руки,

твой исцеляющий напев

умел лечить и боль, и гнев.

Как часто твой талант

могучий

учил, овладевая мной,

встречать с любовью день

земной

сквозь злобу, мрак и горя тучи.

И мне звучали громче всех

твоя печаль, твой ясный смех.

И вот когда во мраке Львова,

среди презрения панов,

невысказанным грозным

словом

во мне мой гнев поднялся

 вновь, —

я мог бы взвешивать руками

слова тяжёлые, как камни.

  Поэт в этом произведении выступал не как сторонний наблюдатель, а как активный участник борьбы, страстно рисовавший героизм рабочих и гневно бичевавший палачей, посланных на кровавый разбой капиталистами и «старыми попами» (в поэме он бичует «гнусную власть Ватикана») и целившихся в народ. Народ же, что принципиально важно, проявил себя тогда достаточно организованной силой, способной отстаивать свои права и бороться с польскими поработителями:

Вперёд! Пусть отступает

 тьма,

пусть содрогнётся смерть сама!

…Нет, нам сегодня через город

уже, как видно, не пройти:

уже повсюду на пути

кровавых псов собрались своры.

А гроб плывёт, за шагом шаг,

на дружно сдвинутых плечах.

…И снова грохот пулёмета.

И снова солнце гасит кто-то.

И снова пули вдоль дорог

стальной косою косят с ног.

Но тот, кто всё сносил веками,

теперь на пулёметы вдруг

рванулся с голыми руками,

и злобных псов распался круг.

Их разодрали в миг единый,

как будто клочья паутины!

Поднялся смерч, и перед ним

паны развеялись, как дым.

И встал народ. Он долго

ропщет,

он много лет выносит гнёт,

потом мучителя стряхнёт

и, словно гадину, растопчет!

А уже месяцем позже, в мае 1936 года, Гаврилюк стал одним из организаторов антифашистского конгресса, проходившего также во Львове. На нём он выступил с пламенной речью в защиту Советского Союза, разоблачая поджигателей войны, готовивших «крестовый поход» против первого в мире государства рабочих и крестьян. После завершения этого значимого мероприятия правительство Польши по доносу украинских буржуазных националистов и лично митрополита Андрея Шептицкого приняло решение заключить Гаврилюка в концлагерь «Берёза-Картузская». Узнав об этом от друзей, он немедленно направился с семьёй в родное село Заболотье, где пилсудчики и схватили его.

Коль уж речь зашла об украинских националистах, об этом страшном зле, то обязательно следует обратиться к словам Гаврилюка, в которых он давал широкую оценку не только «национал-свидомым», но и всей украинской буржуазии. «Украинская буржуазия, — писал он в своём памфлете, — которая сбежала от гнева украинского народа, не может освободиться от «патриотических» мечтаний об Украине. Она Украину «любит». Ведь на Украине можно создать «своё» правительство, с многочисленными министерствами, для которых требовалось бы много откормленных бычков — помещиков на оплачиваемые «почётные» должности, чтобы «по-отечески» управлять «родным» народом. Ведь на Украине были такие уютные, тёплые имения. Ведь на Украине могла бы быть «настоящая» культура. Над Днепром выросли бы совершенно «западноевропейские» публичные дома, с голыми танцовщицами с Таити, как мечтает об этом писатель-националист пан Чернява, — в чужих публичных домах всё же нельзя так распоясываться, как это можно было бы в «родном». Следовательно, Украину надо «освободить» обязательно и любой ценой…»

Чем обернулись для некогда цветущей Советской Украины националистический угар и «освобождение», нам всем хорошо известно. Слова же Гаврилюка подтверждают не только знание им природы буржуазного национализма, но и его дальнозоркость, способность «зреть в корень».

Впоследствии в известной автобиографической повести «Берёза», в одноимённом стихотворении, а также в поэме «Песня из Берёзы» писатель расскажет и о подробностях того ареста, и о страшных днях пребывания в лагере смерти.

«Гаврилюк вводит читателя в фашистский ад, — рассуждая о повести «Берёза», отмечал в статье «Воинствующие книги» («Литературная газета» от 3 января 1948 года) будущий крупнейший украинский писатель Олесь Гончар. — Заключённые здесь заняты тем, что переносят целыми днями с места на место плиты бетона. Роют ямы и, вырыв, снова засыпают их землёй. Бессмысленный труд, жесточайшие пытки, дикая гимнастика, пока кровь хлынет горлом… Но не только изображением кошмаров концлагерной жизни глубоко волнует читателя эта книга. Неиссякаемая сила повести в том, что автор показывает, как люди, озарённые великой идеей, становятся непобедимыми. Никакие пытки, мучения не в состоянии сломить дух сознательных революционеров. На дне фашистского ада, в самой же Берёзе, действует подпольная организация коммунистов. Она ведёт мужественную борьбу против чудовищной машины концлагеря, прообраза будущих Освенцимов».

Какие бы трудности ни приходилось переносить, многократно рискуя собственной жизнью, подвергаясь мучениям и издевательствам в тюрьмах и концлагере со стороны польских преследователей, революционный дух Гаврилюка и ему подобных революционеров, тем не менее, оставался несломленным. Об этом и говорил он в поэме «Песня из Берёзы», написанной в 1937 году. В ней он называл себя «третьим братом» Сакко и Ванцетти. При этом Гаврилюк презирал смерть, не страшился её. Духовное бессмертие человеку обеспечивают его дела, славные дела во имя народа и его светлого будущего.

  Страшен мир для трусливых,

 бескрылых,

что живут лишь собою —

калеки.

Потому и страшит их могила,

что предаст их забвенью

навеки.

Мы ж с усмешкою смерть

принимаем,

мы встречаем её без боязни.

Мы — дорога в бессмертье

прямая,

та, что выше решёток

и казней.

(Перевод Я. Хелемского)

  Осенью 1939 года, в дни вторичного заключения Гаврилюка в страшную «Берёзу», когда «панская петля затягивалась окончательно» и писателя ждала неминуемая гибель, он узнал о долгожданном освобождении западноукраинской земли. Это событие для Александра Акимовича имело огромное значение: «…уже не тюрьма, а Берёза и, наконец, обвинение в политическом убийстве — это, кажется, были последние известия от меня тебе, — признавался он в письме сестре. — После того ещё не конец: с началом войны меня снова взяли в Берёзу, и там уже совсем близко пришлось заглянуть смерти в глаза под штыками озверелых полицейских… И вот теперь я пишу тебе письмо — гражданин Советского Союза — человек с осуществлёнными самыми великими мечтами».

«Теперь он снова стал работником пера, — писал о Гаврилюке в своих воспоминаниях Я. Галан. — «Интернациональная литература» печатает на английском языке его потрясающий репортаж о Берёзе, почти в то же время выходит его одноимённая поэма, Гаврилюк становится душой львовской организации писателей».

Поэт славил теперь в своих стихах свободный, радостный труд освобождённого народа, призывал в стихотворении «Октябрь во Львове» «долг отплатить Октябрю». С глубоким волнением писал он о «гордости народной», о «сердце мира» — Ленине, который всегда продолжает оставаться с народом и «слышит шаги поколений, стройный рокот грядущего дня».

Яростный враг клерикализма и украинского буржуазного национализма, Гаврилюк в своих стихах клеймил подлых предателей народа — «лакеев чужих господ», «из панского тряпья пошивших знамя для себя». Задачу поэта он воспринимал как личное участие в борьбе рабочего класса против его врагов: «твоя дорога — дорога класса твоего, так пой же о борьбе его!»

Активно боролся он за искусство по-настоящему демократическое, прогрессивное, реалистическое. Жестоко высмеивались им эстетствующие завсегдатаи литературных салонов, те, кто «хулят стремления народа и славят латы и мечи», те, кто «не преемники Тараса» и от которых «могильным запахом несёт».

  …Как бы ни было худо,

начеку моё сердце недаром.

Обещаю: я есть, и я буду

до последнего твоего удара!

(Перевод Я. Хелемского)

  Этой клятве, принесённой поэтом в «Песне из Берёзы», он останется верным навсегда. В поэме, прославляющей верность долгу, слышится глубокое человеческое страдание, но ещё сильней в ней звучат мотивы торжества жизни.

«Меня в мире не уничтожат, потому что дело, за которое я отдаю свою жизнь, бессмертно, — подчёркивал Александр Гаврилюк в своём рассказе «Прощайте», написанном в тюрьме. — И когда-нибудь, когда за кровавым заревом над землёй взойдёт взращённый в сердце идеал, я буду расти жёлтой пшеницей и буду шептаться с ветром о свободе и счастье…»

Давайте же не забывать этого бесстрашного революционера и талантливого писателя, отдавшего жизнь за светлые идеалы и счастливую долю Советской Украины.