В России капитализм? — Да! Но какой? Во‑первых, он — следствие победы контрреволюции, то есть реставрации внутренней контрэлиты при опоре на внешние силы. Из этого факта как необходимость вытекает его полная зависимость, если конкретно, от США и ЕС. Именно поэтому в 90‑е годы СССР был развален на части по границам союзных республик. Именно поэтому был осуществлён процесс деиндустриализации — за исключением Белорусской ССР (Беларуси), где белорусы в 1994 году изгнали своего «зубра» недоброй памяти Шушкевича и избрали А. Г. Лукашенко — не только опытного хозяйственника, но и весьма образованного человека.
Во‑вторых, реставрацию подготовили и провели не политически ничтожные диссиденты, а высшее партийное руководство страны, возглавляемое членами Политбюро и самим генсеком. Из этого факта с необходимостью следует, что коммунисты потеряли контроль над своими избранниками, поскольку ещё раньше — над выборами в партийные органы. Поэтому отчёты и выборы стали формальностью, что открыло путь наверх карьеристам, коррупционерам, пусть и умелым демагогам и приспособленцам. И когда честные и умеющие думать члены партийного руководства сделали попытку вернуть контроль партийных низов над ЦК, партию запретили, а Верховный Совет расстреляли.
Но реставраторам не удалось к моменту захвата власти разложить советское общество настолько, чтобы оно сознательно отказалось от социализма. Реставраторы — свои и зарубежные — написали новую Конституцию не как основной закон классического капитализма, а как закон социального государства, каковым капитализм как способ производства не был и быть не мог. Им пришлось заложить в «пушечную конституцию» большой пакет гражданских прав, включая лукаво сформулированную статью о праве на труд. Это стало препятствием для правящих оборотней в их предательской деятельности.
Избрание президентом В. В. Путина было способом спасти от уголовного суда «царя Бориса» и попыткой внушить людям надежду на лучшее. Конечно, учитывали и характер тщательно подобранного преемника, известного верностью своим обещаниям, и продолжение его политики. Он обещал обеспечить неприкосновенность Б. Н. Ельцину и продолжить его политику — не мытьём, так катаньем.
Насаждение неолиберальных норм жизни встретило в России глухое, а часто и открытое сопротивление гражданского общества, тогда как поддержка КПРФ оказалась вполне устойчивой, обеспечивая её лидеру возможность открыто призывать к реставрации теперь уже социализма. Более того, удавалось проводить некоторые законопроекты, отвечающие интересам большинства. И даже успешно возглавлять, оставаясь в унизительном меньшинстве, пять важных комитетов в Госдуме и быть заместителями председателей в других. Прорвавшись в исполнительную власть в регионах, коммунисты наглядно показывали избирателям, что они — не лжецы и лицемеры, в отличие от партии власти.
Жизнь показывает, что Россия реально внутренне дрейфует влево. Иначе было бы невозможно понять внешнюю политику страны, странные для капитализма особенности внутренней политики и устойчиво высокий рейтинг В. В. Путина.
Тут следует заглянуть в партийную программу, чтобы затем сверить теорию и практику. Читаем: «Капитализм сам создаёт предпосылки для установления более совершенного общественного строя. Главная материальная основа неизбежного наступления социализма состоит в обобществлении производства. Движущей силой этого процесса был и остаётся человек труда, рабочий класс».
Вывод однозначен, но какова практика? Как совмещается парламентаризм, реформаторство с авангардностью партии? И что такое на самом деле ненужная рабочему классу коммунистическая многопартийность — одна из причин недоверия к КПРФ и лично к Зюганову?
В чём, спрашивается, причина недоверия? Разве каждое выступление Г. А. Зюганова и его ближайших сподвижников не есть открытый призыв к возврату на путь социализма? Призыв, к тому же, вполне доступный для глаз и слуха каждому избирателю в России! Возможно, кроме умелой и настырной антикоммунистической пропаганды, дело в том, что в устах партийных лидеров КПРФ редко идёт речь именно о рабочем классе, но чаще — о стране в целом. О необходимости совершить «левый поворот», суть которого сконцентрирована в научно обоснованной «Программе победы». Программа хороша, но рабочим следует научиться её читать и научиться слушать самих авторов. Простой пример — настойчиво предлагаемый законопроект о новом КЗоТе. Разве это не об интересах рабочего класса? И таких пунктов в «Программе победы» много.
Кроме того, что такое сегодня рабочий класс? Акционеры ЗАО «Совхоз им. Ленина» — кто они? А научно‑техническая интеллигенция, учителя, медработники? Десятки миллионов самозанятых, бедствующий мелкий и средний бизнес?
Мне скажут, сославшись на «Манифест»: «Пусть открыто переходят на позиции пролетариата». Я отвечу, что оный сегодня занимает не свою, а чужую позицию, чем В. В. Путин успешно пользуется.
Проблема здесь не только в риторике, но и в самой структуре социального восприятия. Рабочий класс в марксистской традиции — это не просто люди, занятые физическим трудом: это социальная сила, осознающая свои коллективные интересы и способная к организованному действию. Сегодня же картина радикально усложнилась. Границы между «пролетариатом», «средним классом», «самозанятыми» и «бюджетниками» размыты: учитель в муниципальной школе и курьер на платформе формально принадлежат к разным мирам, но сталкиваются с похожими вызовами — нестабильностью занятости, ростом нагрузки при стагнирующих доходах, эрозией социальных гарантий. И когда партия говорит «о стране в целом», она, возможно, пытается охватить эту расширенную социальную базу, но одновременно теряет фокус на ядре — на тех, кто в первую очередь зависит от условий труда и способен стать опорой системного сопротивления.
Парламентаризм и реформаторство для авангардной партии — это всегда компромисс между стратегией и тактикой. С одной стороны, участие в выборах и законотворчестве даёт легальные рычаги влияния, возможность продвигать социальные нормы, блокировать откровенно разрушительные инициативы, формировать повестку. С другой — оно неизбежно втягивает партию в логику системы, где «реалистичность» измеряется в процентах голосов и количестве принятых поправок, а не в глубине социальных преобразований. Отсюда и ощущение, что авангардность размывается: вместо радикальной критики и мобилизации — последовательное лоббирование отдельных мер. Но в условиях, когда прямое революционное действие невозможно или разрушительно, такой путь может быть единственной формой сохранения политического присутствия и постепенного наращивания влияния.
Коммунистическая многопартийность, о которой нередко говорят как о факторе недоверия, — это не столько идеологическая роскошь, сколько следствие раскола левого движения в 1990‑е и 2000‑е годы. Разные группы по‑разному видели стратегию: одни делали ставку на электоральную политику, другие — на уличную мобилизацию, третьи — на восстановление советской идентичности. В результате вместо единого фронта сформировалась мозаика сил, где каждая претендует на «истинную» линию, а избиратель теряется в этом многообразии. Для рабочего, который ищет не доктрину, а решение насущных проблем (зарплата, условия труда, жильё, медицина), эта раздробленность выглядит как внутренняя борьба элит, далёкая от его интересов.
Ещё один узел противоречий — вопрос о том, как сегодня выглядит «позиция пролетариата». В эпоху платформенной занятости, аутсорсинга и гибких контрактов традиционный образ фабричного рабочего как авангарда трансформируется. На первый план выходят не только заводские цеха, но и логистические центры, службы доставки, образовательные и медицинские учреждения — то есть сферы, где труд остаётся коллективным, но форма его организации иная. И если партия не формулирует, как именно она видит интересы этих новых трудовых коллективов, не предлагает им понятные и достижимые цели, то её призывы к «левому повороту» начинают восприниматься как абстрактные лозунги, а не как программа действий.
Законопроект о новом КЗоТе — как раз попытка перевести общие принципы в практическую плоскость: регулирование рабочего времени, защита от произвольных увольнений, гарантии для временных и дистанционных работников. Но проблема в том, что даже самые продуманные инициативы остаются «бумажными», если не сопровождаются широкой общественной дискуссией, разъяснением их сути для тех, кого они непосредственно касаются.
Не исчезли ли в РФ все классы, кроме олигархического и класса им угнетённых?! Такая, странная на первый взгляд, мысль то и дело приходит в голову, возможно, не только мне, и не озвучивается как раз из‑за непривычности, парадоксальности.
Экономика России явно целиком находится под управлением администрации Президента, для которой Федеральное собрание и правительство служат лишь инструментом президентской власти. И мы имеем то, что все эти слои и касты в России суть объекты эксплуатации одним классом — финансовой элитой во главе с Президентом. Имеем фактически в России два класса: угнетающий и угнетаемый.
Тогда КПРФ, поддерживая курс своего лидера, не уходит с классовых позиций, а сугубо их укрепляет по мере сил. Рабочий класс был и остаётся хребтом экономики, поэтому от осуществления «Программы победы» через завоевание Госдумы прежде всего выиграет не только класс наёмных рабочих. Даже российская крупная буржуазия расправит плечи, освободившись от власти олигархов, способных, дай им волю, погрузить страну в губительную смуту на радость их врагу.
Но здесь важно не впасть в упрощение: сведение всей социальной структуры к двум полюсам — угнетателям и угнетённым — хотя и схватывает главное противоречие эпохи, всё же стирает реальные оттенки и внутренние напряжения общества. Да, концентрация капитала и власти в руках узкой группы очевидна, и механизмы перераспределения ресурсов работают так, что подавляющее большинство населения оказывается в позиции зависимого труда или неустойчивой самозанятости. Но внутри «угнетённого» массива — огромная неоднородность.
Учитель в провинциальной школе, рабочий на оборонном заводе, таксист на агрегаторе, программист в аутсорсинговой компании, фермер в кооперативе — все они испытывают давление системы, но их интересы и способы сопротивления не совпадают полностью. У одного главный запрос — стабильность и социальные гарантии, у другого — автономия и контроль над условиями труда, у третьего — доступ к технологиям и образованию. КПРФ, стремясь говорить от имени «всех угнетённых», вынуждена балансировать между этими запросами, рискуя либо размывать классовую повестку, либо оставлять часть групп за бортом.
При этом сама идея «двух классов» имеет не только аналитическую, но и мобилизационную ценность: она позволяет увидеть, как разные слои, несмотря на различия, объединены общим вектором эксплуатации — через налоги, тарифы, инфляцию, недоступность жилья, эрозию трудовых прав. В этом смысле классовый подход становится не схемой для расстановки ярлыков, а инструментом понимания того, как устроена система и где у неё слабые места.
Парламентский путь, который выбирает КПРФ, тоже несёт в себе внутренний конфликт. С одной стороны, завоевание Госдумы — это шанс законодательно ограничить произвол капитала, вернуть государству контроль над стратегическими отраслями, восстановить социальные стандарты. С другой — любая реформа в рамках существующей системы неизбежно сталкивается с сопротивлением институтов, заточенных под обслуживание интересов элиты.
В этом случае КПРФ есть партия всех угнетённых, а не только рабочего класса. Левый поворот, если он будет осуществлён и закреплён, снова разделит страну на классы, а рабочий класс вернёт себе роль авангарда революционных сил, но уже с позиции силы. Не одному Трампу на это рассчитывать!
«Мы в эволюцию капитализма в социализм не верим, но поспособствовать этому не откажемся», — В. И. Ленин, 1920 год.
Время пришло! И есть «Программа победы» как форма эволюции сегодняшнего российского капитализма в социализм.
Л. С.