Недавно я ознакомился со статьёй кандидата философских наук Сергея Петровича Петрова, в которой он восторженно отзывается о книге «После коммунизма. Книга, не предназначенная для печати» (1989), изданной под псевдонимом С. Платонов. Петров называет это произведение «манифестом нового мышления» и утверждает, что именно идеи книги станут фундаментом общества будущего. Позволю себе не согласиться — и постараюсь показать, почему этот текст не открывает новых горизонтов, а, напротив, подрывает основы социалистической теории и практики. Разберу по пунктам, как на разборе после учений: чётко, по‑армейски.
Начнём с того, что сама форма подачи — мистификация с вымышленным автором — уже вызывает вопросы. Создавая биографию некоего С. Платонова, выпускники МФТИ и сотрудники оборонного НИИ Аксёнов, Криворотов и Чернышёв сознательно прибегли к игре. Они оформили книгу как серию «подмётно‑публицистических посланий к анонимным или обобщённым начальникам». Это всё равно что солдат вместо рапорта о выполнении задания подаёт командиру сказку про трёх богатырей — эффектно, но к делу отношения не имеет. Такой приём не способствует серьёзному научному анализу — он создаёт эффект сенсации, рассчитан на эмоциональную реакцию, а не на вдумчивое осмысление.
Петров восхищается тем, как авторы книги критикуют советскую модель, утверждая, что страна якобы не вышла за пределы капиталистической формации, а частная собственность была лишь огосударствлена. Но это утверждение строится на подмене понятий. В СССР была создана общественная собственность на средства производства — принципиально иная система, нежели огосударствление в буржуазном государстве. Авторы «После коммунизма», по сути, отрицают достижения социализма, сводя их к «половинчатым решениям». Это всё равно что сказать командиру танкового полка: «Товарищ полковник, ваши танки — это не боевые машины, а просто перекрашенные тракторы!» Такой подход не открывает путь к будущему, а перечёркивает пройденный страной путь.
Особенно тревожно, что Петров разделяет идею о том, что «сущность социализма и коммунизма видится не в развитии, а в планомерном уничтожении определённых производственных отношений». Это звучит радикально, но крайне опасно. Уничтожение без чёткого видения созидаемого — путь в никуда. Социализм всегда мыслился как созидательная система: строительство новых производственных отношений, развитие науки и техники, повышение благосостояния народа. А здесь предлагается сосредоточиться на разрушении — и это преподносится как «прорывная мысль». Это всё равно что сапёру вместо строительства моста поручить его взорвать и сказать: «Ну а дальше как‑нибудь само образуется!»
Авторы книги выделяют две формы уничтожения частной собственности: коммунистическую (эгалитарную) и элитаристическую (индивидуалистическую). Противопоставление этих моделей объявляется «основным противоречием наступающей эпохи». Но разве это не искусственное деление? В марксизме нет «двух путей» к коммунизму. Есть научный подход, основанный на материалистическом понимании истории, классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Разделение на «эгалитарный» и «индивидуалистический» коммунизм размывает суть учения, открывает дверь для любых спекуляций. Это всё равно что делить солдат на «тех, кто стреляет во врага» и «тех, кто стреляет в небо» — и объявлять это «основным противоречием современной тактики».
Петров также поддерживает тезис о том, что настоящая теория социализма должна быть не описательной, а нормативной — «не просто фиксировать реальность, а предписывать правила». Но марксизм никогда не был сводом предписаний. Это наука, анализирующая реальные процессы и выявляющая объективные законы развития общества. Попытка превратить теорию в набор инструкций ведёт к догматизму или, наоборот, к произволу — в зависимости от того, кто и как эти «правила» будет формулировать. Это всё равно что требовать от устава внутренней службы не описания обязанностей, а готовых решений на все случаи жизни — вплоть до того, как правильно чистить сапоги в условиях невесомости.
Стратегия, предложенная в книге — «перекачка военной мощи в финансово‑экономическую сферу», превращение СССР в экономическую сверхдержаву и диалог с силами, «близкими коммунизму по духу» — выглядит крайне расплывчато. Что значит «близкие по духу»? Какие конкретные механизмы «перекачки» предлагаются? В тексте нет чётких ответов, зато много громких лозунгов и абстрактных рассуждений. Это всё равно что на командно‑штабных учениях вместо плана наступления услышать: «Товарищи офицеры, давайте действовать по вдохновению — кто как чувствует, тот так и наступает!»
Наконец, Петров называет книгу «манифестом нового мышления». Но какое это «новое мышление»? Оно не развивает марксизм, а размывает его основы. Вместо научного анализа — мистификация. Вместо опоры на достижения социализма — их отрицание. Вместо чёткой созидательной программы — призывы к уничтожению.
Я убеждён, что путь к справедливому обществу лежит не через подобные интеллектуальные игры, а через глубокое изучение наследия классиков марксизма‑ленинизма, осмысление исторического опыта СССР и честное признание как ошибок, так и побед. Книга «После коммунизма» может быть интересна как документ эпохи перестройки — времени, когда идеологическая ясность уступала место модным концепциям и громким фразам. Но считать её руководством к действию, а тем более — фундаментом будущего, было бы серьёзной ошибкой.
Мы должны опираться на проверенную теорию и практику, а не на мистификации и абстрактные схемы. Только так можно построить общество социальной справедливости — не на песке модных идей, а на твёрдой почве научного знания. Как говорится, в строю без дисциплины — никуда, а в истории без правды — тем более!