Когда на страницах нашего цифрового альманаха «Москва — город Солнца» историк Рякин разворачивает свои утилитарные чертежи «новой школьной программы», перед глазами невольно встает зловещая фигура Анатоля Франса — мещанин с ножницами, кроящий живую ткань искусства под размеры своего куцего обывательского дивана. Нам предлагают не просто реформу образования. Нам предлагают тотальную кастрацию отечественной и мировой культуры. Рякин хочет вытравить из школы саму душу литературы — ее эстетический бунт, ее священное безумие, ее великую трагедию, заменив все это пресным, как овсяная каша, торжеством мещанского рацио. Ему мешают стихи, его раздражает драматургия, его пугает Достоевский, а великий роман Льва Толстого «Анна Каренина» он готов урезать до размеров колхозного отчета о трудовых успехах Константина Левина. Это не просто упадок, начавшийся со времен Горбачева и Ельцина, — это попытка окончательно зацементировать этот упадок, вырастив вместо творцов и мыслителей послушных технократов, умеющих лишь хладнокровно подсчитывать соразмерность своих сил.
Культурологический цинизм Рякина достигает апогея, когда он пытается превратить великие книги в плоские дидактические методички, где на каждой странице крупным шрифтом должно быть начертано, кто здесь «положительный», а кто «отрицательный». Искусство — это не бухгалтерская книга! Ценность романа «Отцы и дети» не в том, чтобы школьник погрозил пальцем Базарову и побежал вить уютное семейное гнездышко вместе с Аркадием Кирсановым. Базаров — это титанический образ бунтующей мысли, это трагедия человека, который опередил свое время и сгорел в его пламени. Пытаться выставить его исключительно «деструктивным элементом» — значит сводить великую русскую литературу к уровню заборной агитации. Рякину не нужны великие потрясения духа, ему нужны тихие, исполнительные исполнители, не способные выйти за рамки предложенных инструкций.
Особенно пронзительно и страшно звучат его завуалированные, но абсолютно понятные каждому образованному человеку нападки на стальной хребет советской культуры. Когда историк с ледяным высокомерием осуждает «героев, готовых спать на бетонном полку» и «безногих летчиков, стремящихся вопреки науке сесть за штурвал», он совершает акт культурного предательства. Он пытается судить категории высшего духа законами сытого желудка и медицинской целесообразности. Павел Корчагин и Алексей Мересьев — это не фанатики-самоубийцы, как пытается внушить нам этот апостол прагматизма. Это прорыв человека в область абсолютной свободы, где воля и верность долгу перед обществом ломают законы физики и биологии. Именно на этой великой способности жертвовать малым ради великого, жертвовать собой ради семьи и Родины строилась вся наша великая цивилизация созидателей. Из этой праведной ярости и святого возмущения мещанской логикой Рякина у меня сами собой отлились в свинец следующие строки:
Они на калькуляторах хотят расчесть рассвет,
Измерить циркулем порыв, где мерок просто нет.
Но не втиснуть Корчагина в уютный ваш лоток —
Там, где у Рякина расчет, у нас — бессмертья ток!
Рякинский «идеал» — это Робинзон Крузо в куцей ювелирной обрезке Чуковского. Поразительно, как левый историк делает своим знаменем этого эталонного колонизатора, работорговца и буржуазного собственника! Робинзон созидает на острове не общество, он созидает там свою частную империю, где даже живой человек, туземец Пятница, моментально превращается в его слугу и собственность. И вот этого одинокого эгоиста, замкнутого на собственном выживании и накоплении сухарей, нам предлагают как образец для воспитания человека долга и чести? Да такой Робинзон при первом же историческом кризисе расчетливо упакует свои чемоданы и сдаст общество в аренду любому эффективному менеджеру, потому что его «рацио» подскажет ему, что своя рубашка ближе к телу.
Культура — это пространство великого подвига, а не страховой полис с гарантированным средним доходом и мягким диваном. Пытаясь оградить подростков от «душевного хаоса» Достоевского, убирая из программы драму и поэзию, Рякин оставляет школьника один на один с выхолощенным, стерильным миром, где нет места состраданию, великой любви, самопожертвованию и чести. Школа должна воспитывать не приспособленцев, умеющих вовремя уйти на больничный и соразмерить свои силы с указаниями начальства. Школа должна зажигать сердца. Если мы заменим стальной, героический пафос нашей классики на пресный прагматизм Сайреса Смита и Робинзона Крузо, мы получим поколение идеальных потребителей, которые будут очень рационально и хладнокровно обосновывать свое нежелание служить обществу, семье и Отечеству. Защита великого искусства от буржуазной вивисекции — это сегодня наш главный идеологический долг.