История — это не параграфы школьных учебников, написанные сухим, казенным языком. И это не помпезные доклады с трибун, за которыми так легко потерять человека. Настоящая история — живая, кровоточащая, горькая и великая — соткана из нитей человеческих судеб. Перебирая старые, чудом уцелевшие документы, разглядывая пожелтевшие фотографии с выцветшими до чернильной слепоты надписями, я ловлю себя на мысли, что для описания масштаба трагедий и триумфов моего рода впору было бы пригласить самого Данте Алигьери. Другой автор вряд ли сможет передать весь этот монументальный и страшный коловорот двадцатого века, закрутивший сибирских переселенцев.
Все началось задолго до того, как великая река времени вынесла нашу семью на ленинградские гранитные берега. Наш род Бровкиных — выходцы из Тамбовской губернии. В поисках лучшей доли, земли и воли крестьянская семья снялась с насиженных мест и отправилась в далекую Сибирь. Старший брат моей тети Дарьи, мой дед Макар Матвеевич Бровкин, родился в 1890 году за Бийском, в селе Большая Каменка. Когда мальчику исполнился всего год, Бровкины перебрались в село Зеркалы, которое в те годы носило исконное имя Болвашкино. Это было крепкое поселение, основанное такими же, как они, тамбовскими переселенцами.
В семье моего прадеда Матвея Петровича Бровкина росло шестеро детей. Макар, Григорий, Сергей, Павел, Клавдия и самая младшая, шестая — Дарья, родившаяся в 1907 году. Жизнь сибирского крестьянина никогда не была ласковой, но Бровкины были породой дотошной, цепкой и невероятно работящей. Дед Макар засевал десятины пашни, о чем красноречиво свидетельствуют сухие строчки подворовой переписи населения за 1922 год. В нашем собственном дворе вплоть до середины 1980-х годов в ограде валялся старый деревянный ларь, в котором в хозяйстве держали зерно. На нем отчетливо читались привезенные из-за океана иноязычные буквы: «Бостон». Это был массивный ящик от американской сенокосилки — дед выписывал передовую технику, стремился встать на ноги, вгрызался в алтайскую землю всей душой. У меня где-то даже сохранились и фотография этого ларя, и переписанный текст с названием американской сельскохозяйственной фирмы — то ли производителя, то ли экспортера этих машин.
Повзрослев, дед отслужил срочную в царской армии, а затем грянула Первая мировая. В январе 1915 года в Карпатах, во время жестокого, кровопролитного боя, подробное описание которого мне удалось разыскать в архивах, Макар попал в немецком плен. До апреля 1918 года он находился в лагерях Германии — этой вехе я посвятил отдельное исследование «Алтай — Альцай». Дома, на Алтае, отца семейства Матвея Петровича точила тяжелая хворь, в хозяйство отчаянно требовались рабочие руки. Из-за этого Макара женили совсем мальчишкой, в 17 лет — по роковому совпадению, как раз в год рождения его младшей сестренки Даши. Сам прадед умер в том же 1915 году, так и не дождавшись старшего сына из плена.
Пока дед Макар находился в Альцае, мир перевернулся. Вспыхнула Гражданская война. Мой дед, вернувшись на Алтай, не принимал в ней никакого участия, сторонился политической ангажированности. Но разве можно было укрыться от вихрей истории на сибирской пашне? В 1919 году каратели дотла сожгли соседнее село Бобровка. Пашня Бровкиных находилась прямо по соседству, и семья видела это страшное zarevo, став невольными очевидцами трагедии. Символом того лихого времени навсегда осталась одинокая могила безвестного партизана у Рассветского пруда, прямо у края дедовского поля. Поговаривали даже, будто дед недолгое время работал председателем местного сельсовета как человек грамотный и авторитетный, но это сомнительно — Макар Матвеевич всегда оставался человеком сугубо беспартийным и совершенно непубличным.
В середине 1920-х годов, предчувствуя новые тектонические сдвиги, коллективизацию и распад единых сел на мелкие коммуны и поселки, братья Бровкины решили искать счастья на Дальнем Востоке. Поехали на разведку всей большой семьей, прожили там целый год. Сергей, третий из братьев, так и остался на Амуре на всю жизнь. Ездил на разведку и дед Макар. Но, вернувшись, посмотрел на малых детей — Александра, Николай, Полина, на только что родившихся двойняшек — и побоялся рисковать. Остался на Алтае. А первый его сын, Тимофей, умер еще в Первую мировую… Слепой случай руководил судьбами: опоздай дед Макар на день на эшелон, уходивший на Дальний Восток, останься он там с Сергеем — глядишь, и живой бы остался, увел бы семью от алтайской косы тридцатых годов.
Знал бы дед, какая судьба ждет братьев на родной земле! Предвоенные тридцатые годы прошлись по мужчинам нашего рода безжалостным катком. Трое из четырех братьев полегли в это лютое время. Макар сгинул в Барнауле, а Григорий и Павел нашли свой конец в Рубцовске. Их забрали почти враз. Избежал этой участи только Сергей, уехавший на Дальний Восток, хотя и он, судя по всему, ушел рано — известий о нем в семье не было, лишь косая весточка о его сыне долетела до меня в новые лихие девяностые годы от соседки, приехавшей в Барнаул из тех краев. По ее рассказам очень многое указывало на то, что человек, которого она знала на Дальнем Востоке, действительно приходился сыном нашему Сергею.
Не пощадила раздача и сестер. Клавдия Матвеевна вышла замуж за Василия Гладких. Семья Гладких была зажиточной — им принадлежала знаменитая 16-крылая мельница на выезде из Зеркал, уникальное сооружение, одна из семнадцати мельниц в округе. При этом жили они в скромном бревенчатом пятистеннике, который я хорошо помню, он стоял еще в 1960-е годы. В начале тридцатых Гладких раскулачили. Клавдия не выдержала ужаса этапа и умерла на грязной барже по дороге в Нарымский край.
Их мать, Вера Захаровна (в девичестве Попова, родом из-под Бийска, чьи корни таинственно переплетались с линией матери Василия Шукшина), осталась одна со снохами и внуками. После всех невзгод несчастную женщину били жестокие припадки. Их выселили из родной халупы в поселке Объездной, и они ютились в чужой бане. Четыре сына отняты, дочь сгинула в Нарыме… Сердце матери не выдержало, она умерла от приступа и похоронена на Объездновском кладбище.
Младшая Дарья сумела уехать от этих алтайских напастей. Ей помог случай и завязавшиеся родственные связи. В Зеркалах жили три брата Колодкины — курские переселенцы. Двое из них были выдающимися мастерами-маслосыроделами. В конце двадцатых годов их, как уникальных специалистов, пригласили работать в Барнаул, а оттуда перевели в Ленинград, в трест на Невском проспекте, занимавшийся экспортом масла и сыра в Европу. К слову, в Зеркалах был огромный маслосырзавод рядом с усадьбой купца Землянова, где трудился маслоделом и второй муж моей прабабушки по матери Анастасии Ждановой — Брусенцев.
Братья Колодкины заставили поехать с собой в Ленинград третьего брата, простого работягу, который поселился в совхозе под Пулково. Его женой была Прасковья Петровна Присадина. Она-то и потянула за собой с Алтая младшего брата Семена Петровича Присадина с семьей. Семен обосновался в Пушкине — тогда Детском, а в прошлом Царском Селе. И именно Семен Присадин стал мужем моей тети — Дарья Матвеевны Бровкиной. Так наша алтайская семья проросла корнями в ленинградскую землю. Перед самым отъездом, 29 января 1930 года, они сделали общее фото в Зеркалах: во втором ряду стоят Прасковья Петровна, Дарья Матвеевна и Павел Матвеевич Бровкин — молодые, полные надежд. А уже 8 февраля 1932 года из заснеженного, величественного Ленинграда Дарья и Семен слали первый привет и карточку своей далекой сибирской родне.
Но ласковой ли была жизнь Дарьи в Ленинграде? Сохранилась переписка с моей двоюродной тетей Марией Павловной Пархоменко. Жили Присадины в Пушкине впроголодь, в более чем скромном строении, держали козу, чтобы как-то прокормить дочерей Надю и Валю.
Уже после того, как на Алтае репрессировали ее братьев, Дарья перед самой войной сумела приехать в поселок Объездной, навестить угасающую мать. В памяти родни навсегда отпечатался этот приезд: в какое платье она была одета, какие невиданные ленинградские гостинчики привезла деревенским детям… Это была их последняя встреча.
А потом пришла Великая Отечественная. Город Пушкин оказался в полосе фашистской оккупации. Дарью вместе с дочерьми угнали на принудительные работы в нацистскую Германию. Семья Присадиных оказалась разорвана: муж Семен все эти страшные годы провел в нечеловеческих условиях трудармии в Нижнем Тагиле. Лишь после Победы, в 1946 году, они снова собрались вместе в Ленинграде. Сохранилась фотография от 25 августа 1946 года — Дарья, измученная, но непокоренная, стоит рядом с дочерьми Надей и Валей. Но подорванное здоровье не вернулось. В апреле 1952 года, в возрасте 45 лет, Дарья Матвеевна умерла — то ли от онкологии, то ли от изношенного, исстрадавшегося сердца.
На обратной стороне выцветшего снимка осталась строгая надпись: «Присадина Дарья Матвеевна родилась в 1907 году 19-го марта, скончалась 12-го апреля 1952 г. 22 ч 45 м. Похоронена в городе Ленинграде на Георгиевском кладбище». Георгиевское (ныне Большеохтинском) кладбище — старейший некрополь, основанный Екатериной II. Статус полузакрытого муниципального мемориала на проспекте Металлистов он носит и поныне. Дарью похоронили там благодаря старшему из братьев Колодкиных — Федору. На траурной фотографии похорон 12 апреля 1952 года он стоит в самом центре: основательный, солидный мужчина в пальто и шляпе послевоенной моды, со строгим и уверенным взглядом начальника. Ему тогда было 52 года. Именно он, используя свои связи в экспортном тресте, устроил Дарью в хорошую городскую больницу, а затем выбил место на этом сухом и престижном кладбище, совсем в другой стороне от Пушкина. Рядом с ним на фото — овдовевший Семен, Прасковья Петровна и дети. Лики людей, переживших плен, оккупацию, трудармию. Настоящие лики истории.
Дочери Дарьи остались сиротами, но выросли достойными людьми. Старшая вышла замуж за Виктора Самарского, и Самарские всю жизнь прожили в Пушкине. Младшая связала судьбу с Артуром Станиславовичем Сухановским, они жили в Ленинграде, на Таллинском шоссе.
В мае 1979 года я сам приехал в Ленинград. Жил в историческом центре, в Финляндском переулке, в доме №2, третий этаж, квартира 34, прямо у Финляндского вокзала и Артиллерийской академии, у той самой Прасковьи Петровны Колодкиной. Ей тогда было уже под 80 лет. За десять дней она рассказала мне столько, сколько не вместит ни одна энциклопедия. Из ее уст я впервые услышал потрясающие подробности, проливающие свет на прошлое. Прасковья Петровна знала изнанку жизни дедов в Курской губернии, в экономии князей Юсуповых. Рассказывала, как господа заставляли крепостных кормящих крестьянок выкармливать грудью барских борзых щенков — дикая, позорная правда нашей истории, как бы ее ни пытались сегодня обелять. Она же сохранила для меня уникальный рассказ о брате легендарного начдива Василия Чапаева, который, как оказалось, долго жил в нашем селе Зеркалы. Помнила она и то, как ее братья Федор и Тимофей Колодкины в Гражданскую войну на две недели уходили в красные партизаны, бились в знаменитом Солоновском сражении и лично знали главкома Ефима Мамонтова.
До войны Прасковья Петровна жила в совхозе восточнее Пулково. Судьба её мужа туманна: отец поминал, что его то ли забрали по линии НКВД, то ли он умер, но сама Прасковья Петровна о нем молчала. Зато ее сын учился в Артиллерийской академии, что опровергает версию о клейме семьи «врага народа». Этот мальчик перед самым окружением пришел домой и сказал: «Мама, готовьтесь к блокаде». — «А что это такое, сынок?» — спросила она. Сын закончил академию, стал адъютантом у маршала Ворошилова и погиб в конце войны в Прибалтике.
Прасковья Петровна и ее дочери-подростки выжили в блокадном аду благодаря крестьянской смекалке. Уезжая из совхоза, под огонь зениток, вставших прямо в огороде, она заколола корову и засолила мясо в кадке. А у продовольственных складов набрала в овраге гору выброшенных капустных листьев и заготовила бочку хряпы. Этим и спаслись с дочерьми и старой матерью.
Она вспоминала день, когда немцы пошли на решительный штурм. Небо полыхало, земля ходила ходуном от взрывов. Прасковья вернулась с завода домой и опешила: на окне второго этажа ровным рядом стояли 12 тяжелых чугунных утюгов. «Мама, зачем это?» — спросила она свою 80-летнюю мать. И старушка тихо ответила: «По радио сказали, немец в город врывается. Если пойдут под окном — я в них эти утюги бросать буду. Хоть одного подлюку, но прибью».
9 мая 1979 года я стоял в Артиллерийском музее Ленинграда, гладил холодный металл огромной 280-миллиметровой мортиры, осматривал немецкие шестиствольные минометы и вспоминал этот рассказ. Горло перехватывало спазмами, кровь вскипала в жилах. Я возвращался в квартиру в Финляндском переулке, вставал у того самого окна, теперь заставленного мирными геранями, смотрел вниз на мостовую и плакал. Плакал от гордости за этот великий народ-страдалец и от страшной горечи за судьбу своей семьи.
В ту поездку я не взял фотоаппарат, о чем не жалею — эти образы навсегда выжжены в моей памяти. Жалею я лишь об одном — что не расспросил Прасковью Петровну еще подробнее, ведь вместе с ней ушла целая эпоха. Позже, в 1979 году, я навещал дочерей Прасковьи. Старшая работала в проектно-строительном институте, а в войну — в аптеке. Младшая вышла замуж за начальника Ленэнерго, и у них была дача в уникальном доме, где когда-то жил сам Илья Репин. Навещал я во Всеволожском районе и нашего односельчанина Ивана Петрова в деревне Черная Голова, чей отец, пулеметчик двух войн, раненым попал на Алтай, а потом вернулся на родину. Искал одноклассника Володю Никанорова, завербовавшегося в Ленинград по оргнабору, но его следы затерялись где-то в командировках в Карелии…
Перебирая эти архивные осколки, я ясно вижу, как в судьбе одной нашей алтайской семьи Бровкиных и Присадиных, словно в капле воды, отразилась трагедия всей огромной страны. Тамбовские переселенцы, карпатский плен Первой мировой, сибирские пашни и сожженная Бобровка, нарымские баржи раскулаченных, сталинские репрессии, окопы Пулково, нацистский угон в Германию, тагильская трудармия, ад блокады и адъютанты маршалов… Мы выстояли. И сегодня, вглядываясь сквозь годы в лица на старых фотографиях, я точно знаю: пока мы помним имена своих предков, пока мы реконструируем по фамильному сходству лица тех, чьих снимков не осталось, река нашей семейной памяти не обмелеет. И эта великая летопись продолжается в наших детях и внуках.
