Уважаемый Лев Яковлевич!

Прежде всего хочу поблагодарить Вас за столь эмоциональный, страстный и по-хорошему задиристый ответ в нашем альманахе. Ваша верность марксистско-ленинской диалектике и готовность отстаивать её принципы вызывают искреннее уважение. Однако Ваша горячность, как мне кажется, заставила Вас увидеть в нашей позиции «плоский сталинизм» там, где мы лишь пытаемся уберечь нашу общую теорию от чрезмерного идеализма.

Вы с таким воодушевлением и деталями описываете коммуну А. С. Макаренко, будто сами каждое утро обходили спальни с санитарной комиссией. И в этом кроется главная методологическая уязвимость Вашего подхода.

К сожалению, мы не можем своими глазами увидеть опыт Макаренко. Так это было или не так — сложно судить с чужих слов. Да, есть книги самого Антона Семёновича, есть воспоминания свидетелей, есть партийные документы. Но одно дело — со стороны всё это видеть, читать о процессах в прекрасной, художественно обработанной «Педагогической поэме» или «Флагах на башнях», и совсем другое — самому пожить среди колонистов Макаренко.

Признаюсь честно: у меня есть стойкое предположение, что мне — да и многим современным людям — было бы крайне некомфортно жить в такой среде. Это была специфическая атмосфера, во многом состоявшая из фанатичных людей, которые к тому же порой принимали откровенно жестокие, если не сказать идиотские решения — вроде того, чтобы спустить человека с лестницы и навсегда изгнать.

Я в своё время внимательно читал книги Макаренко, а недавно пересматривал советский фильм по его произведениям. Помните этот показательный эпизод? Колонисты с дикими воплями гонятся на лошадях за перепуганным чиновником — инспектором от образования, а сам Макаренко потом над этим лишь лукаво посмеивается. Со стороны, на экране или на книжных страницах, это может казаться революционной романтикой и «живым творчеством масс». А вот я бы, например, совершенно не хотел оказаться на месте этого инспектора или вообще внутри этой общины. При всей моей исторической объективности, этот сброд мне органически чужд. И я совершенно не хотел бы подчиняться тем порядкам, которые мне диктовала бы вчерашняя неконтролируемая уличная вольница, пускай и облечённая в форму «Совета командиров».

Дело в том, что люди по своей природе делятся на разные типы. Есть те, кто является прирождёнными систематиками. Мы просто не умеем работать плохо, мы — настоящий цвет общества. Для нас, людей системного склада, не нужны революционные штурмы: создайте нам нормальные условия для работы, разумный достаток и разумный менеджмент. Мы хотим работать без надрыва, без бесконечных авралов — в одном чётком, выверенном темпе. Восемь часов, а ещё лучше — пять часов, чтобы всё оставшееся время посвящать семье и своему гармоничному развитию.

Таких людей необходимо бережно отбирать с помощью тестов, отслеживая особенности поведения ещё в детском саду и школе. У нас всегда примерное поведение, мы не конфликтуем с учителями. И именно из нас, из людей порядка и системы, необходимо готовить руководящих работников. Нас объективно немного — но мы и есть подлинная элита общества, для которой в разумно устроенном государстве должен быть безусловный приоритет.

При этом мы совсем не претендуем на особые материальные привилегии: нет, платите нам среднюю зарплату квалифицированного рабочего по стране. Мы будем честно работать и руководить без дополнительного кнута и пряника, без тринадцатых зарплат и премий. А все эти разговоры о тотальном самоуправлении для бывших «бичей» и тунеядцев — увольте, это не для нас. Руководить должны профессиональные систематики. Только мы сможем создать условия для нормальной, стабильной и планомерной работы для каждого человека.

Мы категорически против элиты по происхождению, по наследственному или финансовому признаку. Мы — за элиту по природным, интеллектуальным и психологическим свойствам, присущим только нашему типу людей. В России, кстати, таких управленцев от природы сейчас совсем немного, кому действительно можно доверить государственную власть. К слову, примеры того, как грамотно отбирают такую руководящую элиту на основе меритократии, мы можем наглядно видеть в Сингапуре или Японии.

Как историк, я обязан вернуть Вас, Лев Яковлевич, от утопических восторгов по поводу коммунальной стихии к закону исторического контекста, без которого диалектика превращается в пустую схему.

Важнейшим фактором является личность и эпоха. Опыт Макаренко ковался в уникальных условиях слома времён, на огромном революционном подъёме, силами человека титанической воли и харизмы. Попытка заявить, что этот опыт можно механически масштабировать на всё общество без управленческой вертикали и правил, — это не марксизм, а чистейший утопизм.

Не менее важна и специфика контингента. Вы упрекаете нас в том, что мы принижаем его опыт ссылками на состав колонии. Но это не принижение, это диалектический учёт реальности. Подростки-беспризорники двадцатых годов, прошедшие горнило Гражданской войны, — это люди, уже выброшенные из старой социальной структуры, очищенные от мещанского быта самой улицей. Их психика и социальные связи были пластичны. Сравнивать их с укоренившимся, системным классом современных обывателей или опустившихся элементов — методологическая ошибка.

Наконец, существует фундаментальный вопрос о государстве. Вы спрашиваете, что такое социализм без отмирания государства. Но отмирание государства — это длительный, сложнейший исторический процесс, который не происходит по взмаху волшебной палки, стоит только отменить внешнюю охрану. Пока существует капиталистическое окружение, пока не преодолены родимые пятна прошлого в сознании людей, государство как аппарат планирования и принуждения — это суровая историческая необходимость.

Вы ищете в социализме абсолютную свободу творчества прямо здесь и сейчас, обвиняя нас в «жречестве». Но порядок, дисциплина и жёсткое планирование — это не прихоть руководства, а рельсы, без которых локомотив социализма просто сойдёт в кювет анархии. Абстракция «идеального газа» хороша в физике, Лев Яковлевич, но в реальном обществе мы имеем дело с неидеальными, живыми людьми, которых веками деформировал капитал. И доверять управление сложнейшими процессами стихии, способной «спустить с лестницы» любого несогласного, — путь гибельный.

Опыт Макаренко — величайший маяк, но превращать его в готовую догму и требовать отмены государственной вертикали в экономике и культуре — значит подыгрывать тем самым либеральным тенденциям, с которыми Вы так яростно боретесь.

Ну что же, Лев Яковлевич, пусть мои оппоненты бросают в меня камни и обвиняют в отходе от догмы. Я не боюсь этого аргумента. Да, я утверждаю: руководить должна элита — в подлинном, благородном смысле этого слова! Технократическая, интеллектуальная элита, состоящая из тех, кто заслужил это право своей природой, своим трудом и своим воспитанием.

Марксизм — это не религия равенства в серости и не поклонение стихии. Это наука о наиболее эффективном и справедливом устройстве человеческого общежития. А любое сложное устройство требует точного управления. Управлять современным производством, энергетическими системами, сложнейшим механизмом распределения и планирования должны не случайные люди, сменяющие друг друга по кругу в порядке коммунальной самодеятельности. Этим должны заниматься лучшие. Те, кто обладает системным мышлением, психологической устойчивостью и врождённым чувством ответственности.

Мы слишком дорого заплатили в нашей истории за иллюзию того, что государством и экономикой может руководить любой желающий, движимый лишь революционным энтузиазмом. Энтузиазм хорош на этапе штурма. Но когда штурм окончен, наступают десятилетия кропотливой, ежедневной, системной работы. И здесь дилетант у руля — это катастрофа, сколько бы правильных лозунгов он ни знал наизусть.

Наш отбор — это не ценз по крови, не привилегия по богатству, против которых мы стоим насмерть. Наш отбор — это поиск природных талантов в толще самого народа, их бережное воспитание со школьной скамьи и продвижение наверх исключительно по заслугам. И если марксизм Сорникова этого не приемлет, то это марксизм, застрявший в кружках девятнадцатого века, не желающий видеть вызовы века двадцать первого

С товарищеским приветом и надеждой на продолжение дискуссии,
Историк Федор Рякин.