Службу, как известно, не выбирают. Куда родина призвала — там и отдаешь долг, без лишних вопросов. Меня этот долг настиг на третьем курсе Барнаульского строительного техникума. Ирония судьбы: из техникума-то меня призвали, но строителем я тогда, по сути, еще не был. Так, недоучившийся студент. А распределили меня в легендарные, воспетые в армейских анекдотах войска — в стройбат Министерства среднего машиностроения. Наша часть возводила новый город — Зиму (хотя начинали мы свой путь в Саяногорске).

Именно там, в Иркутской области, проходя службу в городе Зима, я неожиданно для самого себя начал заниматься делом, которому потом посвятил всю оставшуюся жизнь. Обнаружил я это, признаться, только сейчас и с немалым удивлением. Пять месяцев из своего армейского срока я числился художником-оформителем в гражданском тресте «Зимахимстрой». Этот трест как раз создавался для строительства нового города и огромного химического комбината неподалеку. Мне поручили разработать эскиз оформления для строящейся в новом микрорайоне столовой. Говоря современным языком, это был мой первый серьезный дизайн-проект.

По всем канонам того созидательного, пафосного времени я создал эскиз внушительного панно, которое должно было украшать стену при входе. Начальство проект одобрило, чиновники все важные подписи и визы поставили. Но стройка — дело небыстрое. Пока суть да дело, пока до настоящего воплощения панно в материале было еще далеко, я — то ли из озорства, то ли на свой страх и риск — решил «примерить» искусство к реальности. Прямо на свежей штукатурке в шутку изобразил свой, альтернативный вариант: солдат-стройбатовцев с лопатами в руках, в полный рост.

Реакция трестовского руководства превзошла все ожидания. Увидев мои «праведные труды», начальство впало в неслыханное изумление, плавно перешедшее в недоумение и гнев. Мне было сердито приказано незамедлительно и начисто соскрести этих реалистичных солдат со стены. Что я, вздохнув, и сделал. Если смотреть на вещи самокритично, они были правы: суровые будни стройбата никак не рифмовались с высоким пафосом социалистического созидания тех лет. Надо быть реалистами.

У капитана Яблонского, командира нашей зиминской роты, на этот счет были свои, вполне практические виды. Чтобы прилично оформить ту же Ленинскую комнату, в части вечно приходилось изобретать велосипед. Из чего сделать планшет? Обтягивали доски простыми обоями, а потом выводили лозунги цветной тушью. И хорошо еще, если под рукой оказывались плакатные перья, а то ведь чаще приходилось писать обычной строганой палочкой. Ротный резонно надеялся, что от моего прикосновения к гражданскому искусству роте будет прямая польза и материальная отдача — мол, свой солдат всегда сможет раздобыть и принести в казарму дефицитные материалы для наглядной агитации.

Но как вообще солдат мог работать в гражданском тресте? Чтобы это понять, нужно знать саму изнанку стройбата. Мы были воинскими подразделениями, которые буквально «дарили» гражданским строительным организациям. В необжитых краях всегда не хватало рабочих рук, и мы выполняли самую тяжелую, черную и неквалифицированную работу. Стройбат в массе своей был надежным, бессловесным тылом этих трестов. Лишь единицы трудились по гражданской специальности, у остальных же квалификация была одна — бери больше, кидай дальше. В часть просто приходила сухая заявка: выставить столько-то человек на такой-то объект. И мы шли.

Вспоминается Байкальск, куда нас бросили сразу после двух месяцев учебки. Нас научили ходить по плацу и чеканить шаг, но строительного дела мы не знали вообще. Прямо на участке нам зачитали вводные лекции по технике безопасности — как положено на производстве — и тут же «бросили на амбразуру». Из всего пополнения повезло только паре парней, которые до армии крутили баранку — их сразу определили на руль. Остальные же первые дни копали траншею в каменистой байкальской земле. А земля там — голимый камень и щебенка, лом звенит, лопата не идет. В перекурах мы тайком бегали в соседний кедровник, пытались набить кедровых шишек, что тоже оказалось наукой непростой.

Зато потом наше отделение перекинули на строительство городской больницы. Именно там, глядя на мощную, полуметровую вязь металлической арматуры в стенах, я впервые осознал, что такое настоящая сейсмика. Мы-то, тыловые парни, о ней и понятия не имели, а там зона доходила до 9 баллов (позже, в Чимкенте, мне довелось стать свидетелем такого землетрясения). А с больницы пятерых из нас перебросили на хлебозавод. Огромный промышленный объект был уже выстроен «в черне» руками зеков — вокруг еще высились сторожевые вышки и мотки колючей проволоки. Нам в помощь дали троих гражданских строителей, и мы там понемногу доводили здание до ума. И так было везде.

А потом пару наших взводов посадили в вагоны и повезли строить ту самую Зиму. К тому времени там уже неделю обживалась рота нашего ВСО (военно-строительного отряда), состоящая из дальневосточников, которые были на призыв старше. Ну а нас, свежий призыв из алтайских и новосибирских ребят, подбросили им для усиления.

Ехали день. Прибыли за полночь, шли по темным улицам ночного города и во всю мощь молодых легких пели: «Военные строители — солдаты мира…» Хорошая была песня, правильная, строевая! Первую ночь спали где придется, даже не помню уже. А следующие две ночи — внимание — мы спали прямо на улице, на двухъярусных железных кроватях. На дворе стоял сентябрь, сибирская ночь дышала ощутимым холодом.

Вскоре нашу роту разместили в бараке. Около поселка Ухтуй, прямо у моста, раньше квартировала база строителей ЛЭП-500. Свою работу они закончили и съехали, оставив в низине поселок из шести бараков. Вот один из них нам и отдали: обнесли забором, соорудили КПП, пристроили подсобки — получилась вполне пристойная казарма. Через низину стояла бывшая лэповская столовая, контора, магазин и большая автобаза, где вовсю крутили гайки старослужащие-дальновосточники.

Нас же, молодых и необученных, сразу кинули на промзону. На окраине Зимы, на пустыре между Ухтуем и городом, как раз у Московского тракта, стоял огромный сельский строительный комбинат. Наш взвод там подчищал хвосты: копали траншеи, строили деревянные склады. Позже, когда ударили первые холода, нас перебросили в сам город — ремонтировать теплотрассу в самом центре. Работали бок о бок с местными «химиками» — бывшими заключенными на поселении, которых в Зиме было пруд пруди. Вся служба состояла из таких вот земляных работ.

Правда, возили нас и «на картошку» в окрестные колхозы, что позволило разглядеть местную природу, так непохожую на наши алтайские просторы. А по выходным частенько отправляли на мясокомбинат — таскать промороженные тяжеленные туши. Мясокомбинат этот находился в районе, где в годы эвакуации несколько лет жил маленький Женя Евтушенко — будущая поэтическая звезда, звавшая нас в те годы в «светлые дали». В Зиме об этом гордо говорили на каждом углу.

Вообще, свою службу в городе Зима я и по сей день воспринимаю исключительно с положительной стороны. Работа работой — она была тяжелой, подчас откровенно грязной, но вот культурный досуг у нас в части был поставлен на завидный уровень. Даже обычный поход в городскую баню, куда нас регулярно водили стройными рядами, воспринимался как настоящий выход в свет. Для человека в военной форме любая возможность оказаться среди мирных гражданских улиц — уже огромная отдушина.

Каждую субботу нас водили в ДК гидролизного завода смотреть кино. Администрация баловала нас самыми свежими новинками отечественного проката. Именно там мы взахлеб смотрели культового французского «Фантомаса», где вовсю кривлялся и паясничал Луи де Фюнес (лично я никогда не был поклонником его искрометного таланта, но масштаб дарования признавал). Там же я впервые увидел польский фильм с участием Збигнева Цыбульского — невероятно популярного у нас актера, для которого эта роль, увы, стала последней перед трагической гибелью.

Сам ДК гидролизного завода заслуживает отдельного слова. Это был просторный, великолепно оборудованный культурный центр с роскошным зрительным залом и богатейшей библиотекой. Самое удивительное, что все это колоссальное здание было полностью срублено из чистого леса — по тем временам уже редкая, почти сказочная диковинка. К огромному сожалению, в лихие годы реформ, когда сам гидролизный завод обанкротили и «грохнули», этот прекрасный очаг культуры сгорел чохом…

Капитан Яблонский нашей культурной жизни всячески благоволил. Человек десять солдат из нашей роты он совершенно спокойно отпускал заниматься в местный драматический кружок при клубе, причем ходили они туда не только по выходным, но и среди недели. Несколько ребят с хорошими голосами подпевали местному хору.

Пару раз командир отпускал нас в ДК имени Гринчика на крупные городские литературные мероприятия. До сих пор как сейчас помню один роскошный творческий вечер. К нам приехали маститые писатели и поэты из Иркутска — Георгий Марков, поэт Петр Реутский, которые сами читали со сцены свои произведения. Но особенно ярко, с мощным ударом, декламировал свои стихи Топоров — редактор местной районной газеты «Окинская правда» (кстати, очень симпатичной и со вкусом оформленной). Он со сцены вовсю выражал восторги в адрес Евгения Евтушенко, который для здешних мест был главным поэтическим «всем». Мне тогда даже удалось взять у иркутских писателей автографы. Спустя годы ДК Гринчика, названный в честь прославленного летчика-испытателя и уроженца Зимы, тоже разделил печальную судьбу своего собрата — сгорел дотла, и лишь много лет спустя на новом месте построили современное здание, унаследовавшее старое имя.

Моя работа в тресте «Зимахимстрой» не была чем-то из ряда вон выходящим. В нашей практике то и дело случалось, когда толковый и смекалистый солдат занимал сугубо гражданскую, завидную должность. Прямо по соседству со мной в том же тресте работал кладовщиком Петька — веселый, подтянутый солдат-дальневосточник, всегда одетый с иголочки. Позже, уже в Краснокаменске, похожую теплую должность кладовщика в автороте займет мой приятель по Барнаульскому строительному техникуму Витька Стрельников.

Служба моя на должности художника-оформителя была более чем вольной. Сам город Зима тогда состоял в основном из частного сектора, не считая небольших кварталов возле гидролизного завода. На северо-восточной окраине как раз подрастал новый микрорайон примерно из десятка пятиэтажек — жилье для работников строящегося домостроительного комбината. На самом краю этого жилмассива, впритык к домам, расположился строительный городок из десятка вагончиков. Там-то и находилось строительное управление треста, ставшее моим рабочим местом. Главная контора треста размещалась в километре от нас — в двухэтажном здании рядом с ДСК.

Каждое утро после развода, пока остальные команды грузились в кузова грузовиков для отправки на котлованы и промзоны, я совершенно самостоятельно отправлялся на работу пешком. Мой маршрут составлял около двух километров: через мостик над тихой речкой Ухтуйкой, по окраине поселка Ухтуй я выходил на Московский тракт. К вечернему разводу тем же путем возвращался в расположение части.

Разумеется, по дороге я не болтался без дела, но, в отличие от замкнутых в четырех стенах сослуживцев, мог позволить себе маленькие радости свободной жизни. Например, зайти по пути в городское фотоателье. В нашем микрорайоне работал прекрасный книжный магазин, ставший моим регулярным местом паломничества. Именно там я раздобыл и с упоением прочел «Крестоносцев» Генрика Сенкевича. Там же, купив в киоске свежий номер журнала «Юность», я впервые открыл для себя повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие», которая тогда только-только вышла и еще не успела наделать столько заслуженного шума в стране.

На обед обратно в часть я не возвращался. Обедал вместе со строителями в небольшой столовой-времянке — хоть убей, теперь уже не помню, платил ли я там свои копейки или меня кормили бесплатно, по ведомости. В одном из строительных вагончиков мне выделили персональный стол прямо в техотделе треста. На первых порах эта чертежно-графическая рутина очень напоминала мне работу в конструкторском бюро, с которой мне предстояло связать дальнейшую жизнь.

Именно в этих вагончиках мне и поручили оформить интерьер новой столовой. Как я уже вспоминал, проект я нарисовал, утвердил у начальства, а затем прямо на стене строящегося объекта шутки ради набросал его живой, стройбатовский аналог в полный рост — с лопатами вместо парадного социалистического пафоса. Гражданские начальники мою искрометную самодеятельность не оценили и с гневом приказали экстренно соскрести солдат со штукатурки.

Как знать, возможно, на этой тихой и творческой должности в тресте я спокойно дослужил бы до самого дембеля. Но история распорядилась иначе. На дальневосточной границе, на реке Ухтуйке все было спокойно, а вот на реке Уссри в марте 1969 года загремели настоящие боевые выстрелы. Отношения Советского Союза с Китаем накалились до предела, армию спешно привели в повышенную готовность.

В апреле следующего года нас молниеносно, по тревоге сгребли в охапку, погрузили в эшелоны и отправили прочь из обжитого Ухтуя — в суровые Забайкальские и Приаргунские степи. Нам предстояло в чистом поле, на пронизывающем ледяном ветру возводить совершенно новый секретный город — Краснокаменск. Но это была уже совсем другая армейская история.

От того долгого и тревожного пути на восток в памяти ярче всего отпечаталась суточная пересадка в Чите. Мы куковали на вокзале больше двадцати четырех часов. Сидя в зале ожидания, я часами разглядывал восхитившее меня огромное настенное панно, в котором была монументально отражена вся суровая, героическая история этого забайкальского края. Очарованный этой работой, я достал карандаш и аккуратно перерисовал маленький кусочек этого панно прямо на почтовый конверт — на то самое письмо, которое полетело оттуда моим родителям в Барнаул…

У каждого человека, прошедшего сквозь суровую и парадоксальную «страну Стройбат», внутри рано или поздно рождается своя музыка. Моя армейская юность, заброшенная из Барнаула в сибирскую глухую тайгу, в итоге вылилась не только в чертежи, эскизы панно и соскребаемые со штукатурки рисунки. Она осталась во мне звучать «Зиминским вальсом».

Когда сегодня, спустя десятилетия, я закрываю глаза, сквозь время и сотни дорог проступает один и тот же портрет. Я вижу Оку — не ту, европейскую, а нашу, суровую сибирскую реку. Вижу, как над её тихой, зеркальной старицей у моста ЛЭП-500 мирно спит деревянный посёлок Ухтуй, укрытый утренним туманом. В памяти оживают дощатые, скрипучие тротуары самой Зимы — скромного, трудового городка с неброской, но честной судьбой, который когда-то приютил наши малые военно-строительные отряды.

Служба в Зиме была наполнена тяжелой работой в котлованах и на теплотрассах, но именно там, в тесном кругу армейских друзей, под прикрытием старых казарменных стен, мы по-настоящему научились ценить тепло человеческого слова и верной песни. Капитан Яблонский отпускал нас в клубы и хоры, мы тянулись к книгам, стихам и культуре, словно предчувствуя, что этот таёжный рассвет — и есть самый яркий расцвет нашей нехитрой молодости.

Нас сорвали оттуда внезапно, апрельским эшелоном 1970 года, из-за далёких выстрелов на Уссури, увезли в забайкальские промороженные степи Краснокаменска. Но частица души так и осталась стоять там, у моста через Ухтуйку. И всякий раз, когда я мысленно возвращаюсь туда, я вижу себя — робкого, тихого солдата, у которого из-под выцветшей, повидавшей виды армейской пилотки всё так же упрямо торчит молодой, непокорный вихор.

Мимо громыхают поезда, разрезая великую Транссибирскую магистраль, уносятся в туманную даль вагоны, соединяя прошлое с настоящим. И я, глядя им вслед с лёгкой, но щемящей тоской, машу рукой той своей далёкой, навсегда оставшейся в Зиме юности…

Зиминский вальс

Там, где дали таёжные,
Где простор голубой,
Моя память тревожная
Над рекою Окой.

И звучит этой памяти
Голубая струна,
Сквозь завалы и замяти:
Здравствуй, город Зима!

И звучит этой памяти
Голубая струна,
Сквозь завалы и замяти:
Здравствуй, город Зима!

В тротуарах дощатых,
Очень скромный на вид,
Он с судьбой небогатой
На меня вновь глядит.

А ещё, память верная,
Мне портрет нарисуй,
Как над старицей тихою
Спит посёлок Ухтуй.

А ещё, память верная,
Мне портрет нарисуй,
Как над старицей тихою
Спит посёлок Ухтуй.

Всё мне здесь — удивление,
Сколько ж минуло лет!
Но скажу, тем не менее, —
Здесь остался мой след.

Я стою, тихий, кроткий,
Но торчит до сих пор
Из-под старой пилотки
Молодой мой вихор.

Я стою, тихий, кроткий,
Но торчит до сих пор
Из-под старой пилотки
Молодой мой вихор.

А ещё в кругу тесном
Здесь со мною друзья,
С нами верные песни —
Ведь без них нам нельзя.

И звучит снова музыка
Молодых наших лет,
Где расцвет нашей юности,
Где таёжный рассвет.

И звучит снова музыка
Молодых наших лет,
Где расцвет нашей юности,
Где таёжный рассвет.

Всё далёкое близким
Станет вновь, как всегда.
Магистраль Транссибирская,
А на ней — поезда.

И с тоскою щемящею,
Где простор голубой,
Я составу гремящему
Помашу вслед рукой.

И с тоскою щемящею,
Где простор голубой,
Я составу гремящему
Помашу вслед рукой.