Сказать, что за свою жизнь я исписал воз и маленькую тележку бумаги — значит слукавить. Исписал я три КАМАЗа, как минимум. И это не считая того, что было изрисовано — там счет идет на целый вагон. Но при всей этой лавине текстов, черновиков, повестей и сотен рассказов я никогда не считал себя писателем. И сегодня по определению быть им уже не хочу.
В молодости, конечно, тщеславные мысли нет-нет да и бередили сердце. Были литературная студия при ДК завода «Трансмаш», Новосибирское совещание молодых литераторов 1982 года, несостоявшаяся поездка на Всесоюзное совещание в Минск в восемьдесят восьмом, отмененная в самый последний момент. Тогда многое отменилось — в том числе и это мое наивное, подспудно скрываемое желание войти в официальный цех. Да и сам статус пишущего человека за минувшие десятилетия претерпел слишком сложные метаморфозы.
Издавать книги своих душевных тревог в никуда у меня не было ни денег, ни желания. Зато с лихвой хватало периодики — живой, разной, порой с зашкаливающим плюрализмом. В ней осела такая россыпь моих материалов, очерков и рисунков с поэтическими подписями, что при всем желании ее теперь не собрать. Впрочем, и в стол ушло неизмеримо больше: замыслы превосходят написанное в десятки раз.
Теперь, оглядываясь назад, я предельно честен с собой: то, что из моих вещей могло состояться, — состоялось. Остальное же чаще всего оказывалось не ко времени и не к месту.
Причиной тому была вовсе не политическая фронда. Просто я писал не по правилам. Существовал негласный эталон: повествование в третьем лице, выверенный сюжет и обязательный, правильный вывод в финале. А я всегда был внутри текста сам. Моя проза рождалась исповедальной, полной рефлексии и минимума внешнего действия. На литературных посиделках это воспринималось как странность, почти недоразумение. Ну кому в провинции могла понадобиться, скажем, повесть о комсомольском собрании в вузе, где разбирают персональное дело сына большого областного начальника? Надо было обладать юношеской наивностью, чтобы всерьез рассчитывать на ее публикацию.
В поисках формы я шарахался из стороны в сторону — но шарахался выверенно и расчетливо. Мне были тесны рамки привычного бытописания. Я учился у Грина и Паустовского, у Вадима Шефнера и Василия Белова, открывал для себя болгарина Йордана Радичкова и южноафриканца Алекса Ла Гуму. Зачитываясь Мешей Селимовичем и Иво Андричем, переносил действие своих рассказов в вымышленную балканскую страну, чем ставил в тупик знакомых литераторов: «А это-то тебе зачем?» Я соединял реализм с фантасмагорией и мистикой снов, давал вещам непривычные названия вроде «Рассказа № 56» — повести, написанной после смерти бабушки.
Моя проза всегда была сплавом крестьянского корня и интеллектуального поиска. Я не умел просто «рассказывать истории» и не тратил время на сочинение благостных сюжетов. Через слово я искал ответы на раскаленные добела вопросы, которыми меня окружала жизнь.
Работал я медленно. Скорописи не признавал. Писал шариковой ручкой на мягкой линованной бумаге конторских книг, шлифовал текст по десятку раз, безжалостно вырезал куски и склеивал заново. От этих бесчисленных правок страницы рукописей становились жесткими и многослойными, словно фанерные листы.
Лишь изредка случались чудеса. Рассказ «Шел по улице художник», написанный в более привычной манере, пролежал в архиве альманаха «Алтай» четверть века. Сменилось пять редакторов, редакция трижды переезжала, я сам о нем давно забыл — но его вдруг раскопали в бумагах и напечатали. И, дивное дело, за двадцать пять лет он ни на йоту не устарел.
Наверное, так и должно быть. Все, что писалось не ради строчки в библиографии, а как способ выговориться и понять собственную жизнь, остается с тобой — в старых папках, на склеенных листах конторских книг и в памяти. Как та стоянка поздней бронзы — раннего железа по дороге из Урлапово на Зеркалы, на месте которой теперь шумит большой песчаный карьер. Время перемалывает внешние пласты, но сама попытка оставить след никуда не исчезает.
