В начале тысяча восемьсот сорок восьмого года в сыром, туманном Лондоне двое молодых, блестящих немецких эмигрантов писали текст, которому суждено было перевернуть планету. В «Манифесте Коммунистической партии» Карл Маркс и Фридрих Энгельс с язвительной, сокрушительной иронией обрушились на респектабельных хозяев жизни. О, как сладострастно эти господа в сюртуках и цилиндрах кричали о святости семейного очага! И как дружно, хором они обвиняли коммунистов в кощунственном желании ввести общность жен.
Маркс и Энгельс сорвали с этого благочестивого спектакля маску. Буржуа, этот вечный калькулятор, смотрит на собственную жену как на простое, утилитарное орудие производства. Слыша о том, что станки, заводы и земли предполагается предоставить в общее пользование, капиталист в ужасе хватается за голову. Он просто не способен помыслить в иных категориях. Его плоский ум не может отрешиться от мысли, что и женщин постигнет та же участь. Он даже не подозревает, что речь идет как раз об устранении позорного, рабского положения женщины, когда она является вещью, товаром, придатком к фабричной конторе.
Нет ничего лицемернее высокоморального ужаса наших буржуа. Им ли кричать о грехе? Буржуазный брак — это и есть скрытая, циничная общность жен. Капиталисты, не довольствуясь тем, что в их полном и безраздельном распоряжении находятся тела, жизни, жены и дочери их собственных рабочих, не говоря уже об огромной индустрии официальной проституции, видят особое, изысканное наслаждение в том, чтобы соблазнять жен друг у друга. Это огромный, легальный вертеп, прикрытый кружевами и церковным венчанием. Коммунистов упрекали лишь в том, что они хотят заменить эту фарисейскую, трусливо завуалированную систему официальным, честным и открытым признанием свободы человеческих чувств. Но ведь само собой разумеется, что с исчезновением частной собственности, с крахом диктата капитала навсегда исчезнет и вся эта позорная надстройка — как легальная, так и теневая проституция.
Самое поразительное в этой истории — историческая ирония. Когда создавался этот пламенный текст, сытое буржуазное общество Европы в реальности еще знать не знало ни о каких коммунистах. «Призрак коммунизма», бродивший по континенту, был тогда великим, гениальным пророчеством двух мыслителей, а не реальной политической силой. «Союз коммунистов», по чьему поручению писался Манифест, оставался крошечной, заговорщической группой из нескольких сотен рабочих и интеллектуалов, затерянных в эмигрантских кварталах. Первое издание вышло анонимно, тираж был ничтожным, а буржуазные газеты даже не заметили этой брошюры. Слова о «хоре кричащей буржуазии» были великолепным полемическим приемом на опережение. Маркс и Энгельс просчитали логику обывательского страха фабрикантов и разбили их обвинения за десятилетия до того, как пролетарское движение обрело плоть и кровь.
И вот пророчество сбылось. Наступил двадцатый век, и великий социальный эксперимент начался на бескрайних просторах России. Советский маятник качнулся с невиданной, пугающей силой. В огненные двадцатые годы молодая республика бросилась крушить старый, душный патриархальный быт. Ленинские декреты швырнули в огонь церковные метрики, сделав брак делом пяти минут, легализовали аборты и превратили развод в простую формальность. Александра Коллонтай писала об освобождении от кухонного рабства, а комсомольцы в кожанках проповедовали теорию стакана воды. Секс пытались сделать столь же простым, как утоление жажды. Но жизнь — не схема, она оказалась глубже и суровее левацких утопий. Страна захлебнулась от миллионов беспризорников, разрушенных семей и мужской безответственности. Логика жизни потребовала порядка.
В тридцатые годы, перед лицом надвигающейся страшной войны, когда государству потребовались железная дисциплина, танки и миллионы новых солдат, сталинский неоконсерватизм жестко повернул штурвал назад. Семья была объявлена священной ячейкой социализма. Аборты запретили, разводы обложили огромными пошлинами и заставили позорно публиковать объявления о них в вечерних газетах. Измена стала партийным проступком, ломающим карьеру. На смену ранней свободе пришел строгий, тяжелый позднесоветский пуританизм пятидесятых и семидесятых годов. Любовные драмы инженеров и рабочих теперь чинно разбирались на заседаниях месткомов и под строгим взглядом товарищеских судов. Любовь снова попытались регламентировать, но теперь уже не законами рынка, а партийными циркулярами.
Когда социализм перешагнул границы СССР, Восточная Европа отказалась слепо подчиняться московскому уставу. В Польше и Венгрии коммунисты наткнулись на невидимую, но глухую стену католического костела. Власти были вынуждены отступить: за закрытыми дверями польских домов по-прежнему царил传统льный, глубоко религиозный уклад, в который партийные чиновники предпочитали не соваться. Зато в Румынии Николае Чаушеску устроил настоящий демографический ад. Одержимый идеей кратного увеличения численности нации, диктатор запретил аборты и контрацепцию для всех женщин, у кого было меньше пяти детей, превратив женское тело в государственную фабрику по производству человеческого материала. Это был страшный, казарменный выверт идеи, приведший к гуманитарной катастрофе.
Но был в этом социалистическом лагере один удивительный, чистый остров, где марксистская идея освобождения любви действительно восторжествовала. Это была Германская Демократическая Республика. Восточная Германия совершила тихую, но грандиозную революцию в семейном праве. Семейный кодекс ГДР семидесятых годов уничтожил саму экономическую основу брака. Здесь женщина впервые стала по-настоящему равной мужчине: более девяноста процентов немок работали или учились, им больше не нужно было продавать себя за штамп в паспорте ради куска хлеба или крыши над головой. Брак перестал быть сделкой. Люди сходились и расходились исключительно по велению сердца.
В то время как на капиталистическом Западе, в ФРГ, женщин все еще преследовали по суду за прерывание беременности, в ГДР аборты были полностью декриминализованы. Высокий уровень разводов и дети, рожденные вне брака, здесь не были клеймом. Государство не строило из себя лицемерного ханжу — оно просто помогало одиноким матерям, давая им квартиры и детские ясли без всякой очереди. На берегах Балтики в ГДР расцвела массовая, удивительная культура натуризма. Очищенное от буржуазной коммерции, от пошлых глянцевых картинок и религиозного чувства вины, человеческое тело вернуло себе первозданную чистоту. Передовая восточногерманская сексология провозглашала: гармоничная интимная жизнь — это не грех и не товар, это законное право социалистического человека, залог его полноценного и всестороннего развития.
История двадцатого века показала: Маркс и Энгельс были правы. Коммунисты никогда не хотели уничтожить любовь. Они хотели уничтожить кандалы капитала, которые превращали любовь в предмет купли-продажи. Опыт ГДР доказал, что когда сдернуты финансовые покровы и уничтожена экономическая зависимость, брак наконец-то сбрасывает с себя вековую грязь. Он перестает быть союзом кошельков и становится тем, чем мечтал его видеть романтичный девятнадцатый век — свободным, чистым союзом двух абсолютно равных и уважающих друг друга людей.