У Андрея Кончаловского когда-то вышла монументальная «Сибириада». Фильм, безусловно, несколько манерный, снятый в привычной для режиссёра ироничной манере взгляда на мир. Но он был — как там ни цени и того, и другого творца — несравнимо ближе к подлинной жизни, чем потёмки экзистенциализма. Андрей Тарковский всю жизнь глубоко ходил по глухим закоулкам и, извините меня за резкое слово, непроветренным углам экзистенциального сознания. Как я понимаю теперь, он часто сам толком не знал, чего хотел, выдавая хождение по кругу с малопонятным подтекстом за высшее откровение.
В это же самое время Кончаловский снял довольно-таки прорывной, мощный и яркий фильм именно о той реальной сибирской нефти, которая — вот она, ирония истории! — и сегодня в одиночку держит на плаву весь бюджет нашей огромной державы. У Тарковского подобной заземленности и понимания экономического базиса не было ни по определению, ни близко, хотя он сам в поисках жизненного пути когда-то недолго обретался в геологической партии. Что до Кончаловского, то в его социальный инстинкт и родовые вкусы мы углубляться не будем, на раскалённом подиуме текущих событий спорить о вкусах некогда. Но перед его отчаянной смелостью снять тогда «Сибириаду» стоит снять шляпу.
Я помню, как с огромным предвкушением читал сначала сценарий, а потом смотрел картину с Еленой Кореневой, девшейся тогда на прорывной, смелый ход в нашем кино. Сценарий и готовый фильм оказались совершенно разными вещами: нефть как экономический базис интересовала режиссёра постольку-поскольку, выступая скорее броским, пафосным фоном для человеческих страстей. Кончаловский далеко не чемпион моего сердца. Великое кино, бывшее для нас когда-то чистой магией, сегодня стремительно деградирует, уходя на уровень детской сказки про «Колобка». А Тарковский, которого я буквально боготворил в молодости, теперь видится мне незаурядным, нестандартным, но всего лишь навсего запутавшимся экзистенциалистом со всеми вытекающими отсюда тупиками. Но это, повторюсь, скучный вопрос о том, кто ближе к жизни — поэт потёмок или бытописатель сибирских недр.
И ведь тот же самый скучный экзистенциальный вопрос возникает перед нами, когда мы оглядываемся на окопную правду нашей литературы. Так кто же это такой на самом деле — Вячеслав Кондратьев? Художник с огромным, кровоточащим сердцем на великом поле брани. И в чём-то он своей пронзительной, нищей фронтовой правдой дохнул на меня куда сильнее, чем Василь Быков — тот, кто ходил у нас тогда во фронтовых лейтенантах как бы за самого старшего и непререкаемого. Но мне в биографии Кондратьева бросилась в глаза совсем другая, глубоко мирная деталь. Он ведь долгие годы работал обычным художником-оформителем. Когда-то это была по-своему знаковая, хоть и стоявшая наособицу, глубоко советская профессия. Странно, но она как-то незаметно ушла из нашей жизни, тихо закрыв за собой двери. А ведь эти оформители тоже были в нашей культуре бойцами первой линии фронта — они визуально держали каркас смыслов Общего Дела, пока система не покатилась в экономическую продажность. Мне это у Кондратьева остро припомнилось, хотя я, разумеется, читал у него абсолютно всё. Причём читал без привычной сегодня медийной подтычки в бок — дескать, надо понимать его строго вот так и обязательно вот так им восхищаться! Нет, он действительно по-своему прекрасный, честный писатель. Кондратьев мне чем-то напоминает Тарковского — своими бесконечными, мучительными хождениями по кругам, только не выдуманного, а самого что ни на есть реального, ржевского фронтового ада. Поразительно и трагично: умер-то он где? И ведь неловко, страшно рано — в 1993 году, покончив с собой посреди крушения той самой державы, за которую проливал кровь. И умер на Родине, в Москве, что порою так непривычно для наших калиброванных классиков, предпочитавших в те годы бежать на сытый Запад. Кондратьев остался со своим распятым народом до самого конца, разделив с ним чашу исторического футуршока.
Автор современной экономической аналитики, к которой мы возвращаемся, хотя бы чётко проговаривает слово «разрушение» там, где прочие ставят рекорды застенчивости. Что уже плюс. Это здравый взгляд на реалии текущего дня. Что же до графиков, то ещё в молодые годы, обучаясь в экономическом вузе, я обратил внимание на зашкаливающую любовь западных экономистов в дело и не в дело рисовать впечатляющие кривые там, где всё можно сказать в двух словах. Графики впечатляют обывателя, что уже стало трендом блогосферы. Но в чём тогда мы впереди планеты всей? Или это уже вопрос кулуарный, как и китайский ВВП? Нам-то какое дело до абстрактного развития мировой экономики? Не буксовала бы своя. И в этом все коренные вопросы и к теории, и к практике дня. Тоже вопрос не праздный с этою вот цифровой игрой. Ну и самое главное — в либеральных исследованиях ноль социума, ноль живого человека и его трудовых отношений. Чем всегда была сильна отечественная политэкономия. Но это, похоже, не для сегодняшних светил не то что уж блогосферы, но и экономической мысли, где унылое топтание в понятиях «развития» выдаётся за научный поиск. А реальный диалектический процесс идёт своим чередом, старая ложь трещит, и новые саламандры глобализма уже делят мир под сурдинку цифровых графиков.
Владимир Бровкин
