По-моему, китайский товарищ слишком снисходителен к радикализму историка Рякина. Вот и в этом призыве очистить улицы наших городов от «человеческого мусора», как от бродячих собак, радикализма сколько угодно, а подлинного гуманизма и диалектики — ни на грош.

Позволю себе вновь сослаться на опыт А. С. Макаренко. С позиций Рякина, Антон Семенович, как заведующий колонией для несовершеннолетних преступников, был обязан обеспечить их полную изоляцию от мирных жителей, чтобы те могли жить спокойно. А он вместо этого в Колонии им. А. М. Горького им даже воровать поначалу не запрещал, прекрасно понимая: любой запрет должен быть чем-то обеспечен. Иначе он только дискредитирует самого запретителя. Колонисты могли свободно уходить в город и делать там что угодно, возвращаясь в колонию только на ночлег. То же самое было и в Куряже — подлинном рассаднике порока и преступности, где сорок прежних воспитателей были бессильны хоть что-то предпринять.

В колониях Макаренко было главное — Советская власть с её социальным гуманизмом и верой в людей. И фундаментальный принцип: как можно больше доверия к человеку и уважения к нему. Что касается второго, столь же важного принципа — как можно больше требований к человеку, — то он осуществлялся именно через доверие и уважение. «Ты — человек! Мне неинтересно твоё прошлое, я тебе доверяю как Человеку».

Один из будущих главных героев «Педагогической поэмы» (реальный человек, несовершеннолетний уголовник и даже бандит Карабанов, которого Макаренко согласился взять из детприёмника с собой в Колонию им. Горького без сопровождения охранника с наганом), услышав от Антона Семеновича просьбу-поручение, связанную с крупными денежными расходами, был буквально сражён наповал. В колонии он стал одним из атлантов, державших на своих плечах всё дело, а потом блестяще продолжил дело учителя в Егорьевском учреждении для таких же, каким он сам был в юности. Я, кстати, был лично знаком с его детьми — сыном и дочерью, которые учились в педагогическом институте в Коломне.

Что касается Куряжа, то там Макаренко мог уже опереться на опытных горьковцев, и те буквально в короткий срок подняли Куряж из грязи до своего уровня. И была в нашей истории ещё одна, официально — колония, а на самом деле — настоящая Коммуна, о которой я недавно не в первый раз рассказывал, поэтому повторяться не буду.

И опять же напомню об опыте Героя Социалистического Труда строителя Серикова, который, набрав бригаду из БИЧей («бич» — бывший интеллигентный человек), за два месяца построил в молодом городе отличное здание кинотеатра. Два месяца строители показывали горожанам фильмы бесплатно, а после официального открытия им, недавним «бывшим», под аплодисменты зала вручили пожизненные билеты в этот кинотеатр. Впрочем, я и об этом уже рассказывал.

Люди хотят уважать себя, но для этого им надо быть не просто работягами, а творцами. От нетворческой работы люди тупеют. Если в обществе появляются человеческие отбросы, то оно само их и породило. Очищайте от них города и веси сколько угодно — они снова будут появляться, как бродячие псы, которых безответственные хозяева выбросили на улицу.

Общество не имеет права превращать людей в бродячих собак, которых оно само и порождает. Лечить обществу надо себя! При широком и умелом использовании ставшего мировым, но в СССР подзабытого опыта наших Героев Педагогического Труда из домашних питомцев не будут делать стаи опасных хищников, а из людей — бродячих собак. А из историков, лишённых умения думать правильно, — высокомерных Рякиных.

Надо же! Только что опубликовал отповедь Рякину, назвав его тем, кто он есть. Возможно, он искренний и честный человек, просто заблудился в трёх соснах. Но это ничего не меняет: всё равно — враг рабочего класса, то есть буржуазен. А сегодня, 8 сентября, прочитал очередное (за 7.09) послание товарища Джексона из Нью-Йорка, который с историком Рякиным вполне согласен, только мягко кое в чём его упрекает.

Товарищ Джексон, истина конкретна. Докажите, что школьная программа по литературе в СССР при Сталине была ненаучна, а потому вредна. Как учитель литературы, истории и обществознания с почти 40-летним стажем ответственно заявляю Вам, что Вы с Рякиным, будучи в этом вопросе унылыми прагматиками, никогда этого не докажете.

Вот наличие в программе романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Сколько простора для Учителя (Учитель — это тот, у кого учатся, а не волынят) для познавательно-воспитательной работы с подростками! При этом мы не скрывали от них реакционности романа, напротив!

Или поэмы и пьесы. Представить себе курс литературы без пьес А. С. Грибоедова, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. Н. Островского просто немыслимо! Это было бы настоящим преступлением. И без романа в стихах «Евгений Онегин», поэм «Медный всадник» и «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова, без гениальной поэзии М. Ю. Лермонтова, без стихов и пьес Владимира Маяковского — это значит обворовать школьников, лишить их чувства прекрасного, чувства гнева и презрения против условий жизни, калечащих души людей. Да вы с Рякиным с ума сошли!

Теперь о вашей положительной программе. Сайрус Смит? Великолепно! Но теперь представим его без помощи капитана Немо и в условиях, когда ему вместе с товарищами по несчастью пришлось бы непрерывно отбиваться от врагов. Согласитесь, это был бы или совсем другой человек, или беспомощная жертва.

Советская литература вовсе не воспевала фанатизм, не клевещите с Рякиным. Она воспевала умение людей, которым ничто человеческое не было чуждо, преодолевать чрезвычайно трудные обстоятельства жизни в СССР. Жизнь стала легче только в эпоху брежневского «застоя», который был застоем только в теории, а не в экономике. А до этого был вынужденный героизм народа, пошедшего на штурм неба и проложившего в него путь всему человечеству!

---

У Владимира Маяковского (не чета Кристиану!) есть отповедь поэту Ивану Молчанову, который то и дело сбивался на восхищение буржуазными ценностями, желая «марксистский базис под жакетки подвести». В очередной раз в конце 1920-х годов Молчанов выдал такое: «За все года, за все невзгоды пустым сомнениям не быть! Под этим мирным небосводом хочу смеяться и любить».

Пролетарский поэт даёт характеристику его стиху с чётких классовых позиций:

«Шёл я верхом, шёл я низом —
строил мост в социализм.
Не достроил и устал
и уселся у моста.
Травка выросла у моста,
по мосту идут овечки!
Мы желаем очень просто
отдохнуть у этой речки.
Уберите ваше знамя!
Перед нами ясность вод,
в луг цветочки, а над нами
мирный-мирный небосвод!»

«Это где же Вы, Молчанов, небосвод узрели мирный?» — спрашивает его Маяковский.

И правда: какой, к чертям собачьим, мог быть «мирный небосвод» для страны, окружённой врагами и вынужденной в условиях всё ещё отчаянной бедности напрягать все свои силы для подготовки к войне с Европой? К войне, которую мы, советские люди, — свидетельствую! — считали абсолютно неизбежной.

Подумайте над тем, что я пишу, и устыдитесь.

Л. С.