Обязан ли работодатель уважать рабочего? Бурная дискуссия — что неудивительно, но печально — идёт без участия рабочих, которым социолог правильно призывает вернуть уважение. Но чьё и как? Наёмный труд владельцы не уважают по определению; в лучшем случае ценят за высокую квалификацию и дисциплину.
«Вот ещё! — считает владелец завода, газеты или парохода. — Я создал или купил за свои кровные, или получил в наследство завод. Я рискую быть разорённым и потерять всё. Я — работодатель, то есть благодетель: дал им работу и плачу зарплату, да ещё налоги и так далее. Рабочий обязан уважать меня, чтобы я его не выгнал взашей!»
Государство не уважает труд потому, что уважение требует увеличения госрасходов, которые ведут к повышению налогов, а это, в свою очередь, вызывает неудовольствие бизнеса, который и есть государство, по сути. Экономика капитализма ничего общего не имеет со справедливостью, равенством и тем более с уважением: кто платит, тот девушку и танцует.
В мире социальном, то есть в СССР, даже при Сталине были те же неполадки, что и в мире буржуазном: «три доллара за день — и отвяжись! …Разве это жизнь?». При «брежневском коммунизме» зарабатывали в пересчёте на доллары больше, но всё равно на совсем нормальную жизнь не хватало. К тому же было обидно: население в побеждённых странах в среднем жило лучше.
Наличие в СССР бесплатных образования и здравоохранения быстро стало привычным. Мол, иначе и быть не может, но хочется же большего! Более высокой заработной платы, лучших условий труда, квартир, а не хрущёвок, меньшей наполняемости классов и меньшей учебной нагрузки в школах. Лучшей оснащённости больниц. Большего досуга для семьи, общения с друзьями, самообразования во всех направлениях. И, конечно, меньших расходов на оборону при большей безопасности от нападений.
Более того! Советская номенклатура после Сталина отгородилась от рабочих, крестьян и массовой интеллигенции дворянскими, по сути, привилегиями: на квартиры, доступ к хорошим товарам, книгам и продуктам, лучшим санаториям и палатам в больницах. Стоит ли удивляться появлению мажоров, стиляг, диссидентов и т. п.?
Добром это кончиться не могло, но именовалось развитым социализмом!
А дальше противоречия только нарастали. Дефицит товаров, формализм в отчётности, разрыв между лозунгами и реальностью подтачивали доверие к системе. Рабочие всё чаще воспринимали труд не как «дело чести», а как вынужденную необходимость: план надо сдать любой ценой, а о качестве пусть думает начальство. При этом любые попытки открыто говорить о проблемах грозили ярлыком «саботажника» или «агента Запада».
В капиталистическом же лагере уважение к труду подменялось эффективностью: работника ценили ровно настолько, насколько он повышал прибыль. Профсоюзы, где они ещё сохраняли силу, пытались отстаивать права, но глобально вектор был задан рынком: издержки надо снижать, а значит, и человеческое измерение труда всё больше сводилось к цифрам в зарплатной ведомости.
Если у человека нет ничего своего, то кто он? В том и прелесть частной собственности, что чем большим имуществом владеешь, тем больше к тебе уважения. Как в Нью‑Йорке в конце 20‑х гг.
Вот ситуация в стихотворении В. Маяковского «Порядочный гражданин». Опозоривший свою работницу‑швею всего за 200 баксов хозяин — «хороший бизнес!» — может ничего не бояться:
А вы тут об уважении к рабочему! «А за что его уважать, даже высококвалифицированного? У него нет ничего, что не куплено на деньги, которые ему плачу я. При чём тут уважение?»
Прочитал как‑то роман писателя из США, в котором очень популярный и весьма высокооплачиваемый телеведущий был уволен по требованию спонсора ТВ‑компании за то, что он в одном выступлении задел его интересы. Да как уволен! Директору телекомпании было открытым текстом приказано уволить немедленно и взять на его место студента. Вот такое «уважение» к таланту.
Эта логика выстраивает целую иерархию «достойных» и «недостойных»: уважение становится не моральной категорией, а функцией капитала. Чем больше у тебя активов, тем весомее твоё слово, тем меньше ты обязан считаться с чужими чувствами или правами. В такой системе труд сам по себе не имеет ценности — ценен лишь результат, упакованный в прибыль. Работник же оказывается в положении «временного исполнителя»: его навыки — это не его достоинство, а ресурс, который работодатель арендует. И как только этот ресурс перестаёт быть выгодным, его без колебаний заменяют на более дешёвый или удобный.
Показательно, что подобная модель проникает даже в сферы, традиционно считавшиеся «творческими» или «интеллектуальными». Телеведущий, о котором шла речь, — не заводской рабочий, а публичная фигура с именем и аудиторией. Но и его судьба решается не по критериям профессионализма, а по соображениям лояльности спонсору. Получается, что даже талант и репутация не защищают от произвола тех, кто контролирует бюджет.
В этом контексте уважение к труду подменяется лояльностью к системе. От работника ждут не инициативы и не творчества, а предсказуемости и послушности. Любая попытка выйти за рамки, высказать неудобную правду или просто настоять на своих правах воспринимается как угроза порядку. Неудивительно, что в таких условиях люди всё чаще видят в работе не способ самореализации, а вынужденную сделку: «я вам часы, вы мне деньги».
Исторически эта дилемма проявлялась по‑разному. В капиталистической модели акцент делался на личной ответственности и предпринимательской свободе: если ты не смог накопить капитал, значит, не проявил достаточно смекалки или трудолюбия. В социалистической — на коллективной солидарности, но при этом нередко игнорировались индивидуальные потребности и амбиции. И там, и там человек оказывался заложником абстрактных принципов: либо «рынок всё рассудит», либо «план превыше всего».
Сегодня эта проблема приобретает новые формы. Гиг‑экономика, аутсорсинг, автоматизация — всё это размывает привычные границы между «работодателем» и «работником». Формально человек может быть «самозанятым» или «фрилансером», но фактически он по‑прежнему зависит от воли заказчика, алгоритма платформы или прихоти спонсора. И уважение к его труду по‑прежнему остаётся роскошью, которую никто не обязан предоставлять.
Возможно, ключ к решению лежит не в противопоставлении систем, а в переосмыслении самой ценности труда. Ведь уважение — это не награда за владение имуществом и не бонус за лояльность. Это признание того, что любой труд, будь то работа швеи, телеведущего или инженера, имеет внутреннюю ценность, потому что он создаёт что‑то значимое для общества. Без этого признания любая экономическая модель рано или поздно начинает работать против человека — и тогда вопрос «обязан ли работодатель уважать рабочего?» перестаёт быть абстрактным и становится вопросом выживания человеческого достоинства в мире, где всё измеряется прибылью.
Так и получилось, что ни одна из систем не предложила по-настоящему устойчивого ответа на простой вопрос: как сделать труд не просто средством выживания, а делом, достойным уважения? В одном случае уважение подменяли идеологией и принуждением, в другом — рыночной целесообразностью. И в том, и в другом сценарии рабочий оставался в позиции «просителя»: либо милости от партии, либо места в штатном расписании.
Сегодня этот конфликт никуда не исчез — он лишь сменил декорации. Вместо плановой экономики — гибкие контракты и платформенная занятость, вместо парткома — алгоритмы распределения задач. Но суть та же: уважение к труду по-прежнему воспринимается как роскошь, которую «нельзя себе позволить». И пока экономическая логика строится на минимизации издержек, вопрос «обязан ли работодатель уважать рабочего?» будет оставаться не этической дилеммой, а неудобной претензией, которую стараются не замечать.
В сегодняшней России сколько ни призывай уважать рабочего, уважения не будет, пока рабочие не осознают, что работодатель — такой же благодетель, как хозяин хорошо откормленного борова или потерявшей удойность коровы. Осознают, организуются должным образом и покажут, кто кому работодатель.
Л. С.
P. S. С этим текстом можно прийти к рабочим даже в период избирательной кампании, сделав из него листовку за свой счёт?
Но тут кроется парадокс: сама идея «показать, кто кому работодатель» неизбежно упирается в жёсткие рамки современного трудового и административного законодательства. Да, право на коллективные действия закреплено в Трудовом кодексе РФ, но процедура организации забастовки или массового протеста настолько забюрократизирована, что фактически делает такие акции почти нереализуемыми без риска серьёзных санкций. Работник, решившийся на открытый конфликт, рискует не просто местом — а репутацией, кредитной историей, возможностью найти новую работу: неформальные «чёрные списки» и взаимный обмен данными между работодателями давно стали реальностью.
К тому же в последние десятилетия в общественном сознании активно культивировался образ «успешного предпринимателя» как двигателя прогресса, а любой коллективный протест подавался как угроза стабильности. В результате даже среди самих рабочих нередко укореняется установка: «я не бунтарь, я просто хочу спокойно работать и получать свои деньги». Эта позиция понятна и по‑человечески оправданна: когда на плечах семья, ипотека, больная бабушка, рисковать всем ради абстрактной идеи справедливости страшно и нерационально.
Тем не менее отдельные примеры самоорганизации всё же встречаются — и именно они показывают, насколько мощным может быть коллективный голос. Истории, когда водители, курьеры, сотрудники складов объединялись и добивались выплаты задержанных зарплат, отмены несправедливых штрафов или улучшения условий труда, доказывают: уважение не даётся сверху как милость, оно завоевывается. И завоевывается именно тогда, когда люди перестают воспринимать себя как разрозненных исполнителей, а начинают видеть в себе силу, без которой бизнес просто не может функционировать.
Что касается листовки и избирательной кампании — тут есть несколько важных нюансов. Во‑первых, любой агитационный материал в период выборов должен соответствовать требованиям закона: иметь выходные данные, сведения о финансировании, быть зарегистрированным в избирательной комиссии. Распространение листовок без соблюдения этих правил грозит административной ответственностью. Во‑вторых, сама риторика текста — достаточно радикальная, с яркими, почти карикатурными образами («хозяин борова», «покажут, кто кому работодатель») — может оттолкнуть часть аудитории, которая ищет не конфронтации, а конкретных решений.