И запомнился мне разговор в блогосфере одного веселого грека, которого жизнь, насколько я понимаю, купала много раз в ласках своих и восторге и еще больше его мяла. Он, по-моему, этим весельем своим сегодня во всех житейских передрягах и бдениях и спасается:

— Нам обещали вчера светлое будущее? Ха-ха! Обещали! А сегодня уже говорят — забудьте о нем. Вот вам Апокалипсис, и с вас этого будет довольно.

И где-то в подсознании у меня тотчас встает масштабным как бы видением кинорежиссер Говорухин с тридцатью или там со сколькими негритятами и с его вопросом гигантского масштаба и гигантских раздумий — что мы потеряли?

Да, так что же мы потеряли? Зацените тут феноменологическое сходство в постановке этого вопроса. Вместо обещанного когда-то восхождения к звездам и справедливого общества нам аккуратно, под попкорн и неоновые вывески, подсунули эстетику упадка. Нас приучили к мысли, что завтра будет только хуже, а «Апокалипсис» — это не трагедия, а норма жизни, новые декорации для повседневности.

Ну а от последнего, когда-то на каждом шагу известного кинорежиссера, мы переведем наш мостик разговора к самому «кину». Прежде всего, нынешнему. В котором что вы можете мне обозначить прорывное? И влекомое нас к горним вершинам человеческого духа?

И захотелось мне от тоски после всего этого посмотреть что-либо покачественнее. Ну не «Последних же богатырей» мне смотреть и ими восхищаться? Хотя первый фильм из этого сериала я имел удовольствие однажды посмотреть, ведя на сеанс в одном из торговых центров города внука маленького, и где все это действо высидел с трудом. И не последующих чебурашек, колобков и что там из этого чудо-кинематографа есть у нас еще? Да, еще есть там какой-то шедевр про Ваньку в каком-то тридевятом царстве.

Современный экран забит безопасными, пластиковыми сказками на новый лад. Старые смыслы выхолощены, народные герои превращены в глянцевых персонажей комиксов, а вместо катарсиса зрителю предлагают аттракцион. Это кинематограф убаюкивания, созданный для того, чтобы человек не дай бог не задумался о том самом говорухинском вопросе.

И я посмотрел заново «Освобождение» Юрия Озерова — уже великого кино тем масштабом всего там снятого. Что касается политических пристрастий, как я теперь понимаю, то они и тут, конечно, присутствовали. Но рафинированное до предела искусство — это уже, сами понимаете, не искусство.

И глядя уже первую серию этого фильма, я сразу же припомнил нашего односельчанина, инвалида этих сражений старшину Степана Базыля из заградотряда, в повседневной жизни пасшего коров колхозников. В чем-то сопоставлял его с капитаном Цветаевым, сыгранным Олялиным, когда тот с пистолетом в руках ринулся наперерез отступавшему батальону Орлова. Эта сцена, прежде всего, приложима к службе той, которую нес там командир отделения заградотряда старшина Базыль. В этом невыхолощенном, живом кино была правда характеров, отлитая из кремня и народной памяти.

А дальше мне Интернет вслед за этим моим просмотром предложил посмотреть фильм «Сталинград» этого же режиссера. Который я смотрел уже со смешанными чувствами.

Во-первых, в артисте, игравшем командира 62-й армии, я не узнал Чуйкова. А я его много читал и более чем его боготворю. Это был очень грамотный и с большим культурным уровнем генерал. Читал его книги о том, как он был в Китае военным советником у Чан Кайши, как он воевал в Сталинграде, как брал Берлин. А в составе его армии воевал тогда и отец мой в составе артиллерийского дивизиона особой мощности РГК, стрелявшего в Берлине по Анхальтскому вокзалу, Имперской канцелярии и по Рейхстагу.

А почему это так получилось? А все объяснилось просто, когда я в «Википедии» посмотрел список актеров, которые были задействованы в его съемках, и год, когда этот фильм был снят. Его играл заокеанский актер (американский артист Пауэрс Бут). И где, как мне кажется, малая схожесть его с прототипом играла — если вспомнить время его создания (рубеж 1989–1990 годов) — уже малую роль.

И так ли уж это было неосмотрительно сделано?

Я сам тут тогда себе съязвил, что американцы хоть так в битве этой великой, пусть и задним числом, но победно поучаствовали. А не только, скажем, в Арденнах или на Сицилии. И как-то глядя на год создания его и глядя на потрясающе великолепные сцены сражения, одновременно ужаснулся тому — какою мы были великою страной, а вот на главную роль в ключевом фильме о нашей войне своего артиста подыскать не смогли. Это уже был предсмертный хрип уходящей эпохи, предвестник того самого идеологического Апокалипсиса, где свое сдавали за бесценок, заглядывая в рот загранице.

Но поразил снова меня тут наглядностью своею тот факт — какая масса людей в этом одном только сражении погибла. Припомнился Григорий Кутяков из соседнего поселка «Новый Алтай», колхозный бухгалтер, под руководством которого работал мой отец, и его пересказ рассказа Григория Ильича о том, как они воевали тогда там на Мамаевом кургане. Масштаб же и достоверность снятых батальных в нем сцен сказать что меня впечатлили — значит ничего не сказать.

И снова припомнился мой спор не спор, полемика ли не полемика мировоззренческая с Василем Быковым и Андреем Тарковским, одного из которых я боготворил, а второго уважал, а потом, когда в них увидел экзистенциалистов, как-то разом разуверился во многом том, что они сказали. Действительно, как мог простой человек все это пережить и в сознании своем остаться при этом человеком? Ведь какой-то срез действительности и тот и другой о роли человека в великих исторических событиях тоже отразили, пусть и на свой, и далеко не совсем оптимистический манер. Какая чудовищная штука эта — история человечества, и какие испытания выпадают порою в ней на долю человека.

Нет, я того же Быкова понимаю в его «Дожить до рассвета». Всякого и разного автора читая, я теперь с годами стараюсь уйти от однозначного и прямолинейного прочтения того, что тот сказал. Так что, может быть, они не так уж и плохи в своих изысканиях? Посыл, как действовать там — чем плох? Превозмогая все, даже ползком, но двигайся к поставленной цели. И дожить до рассвета! Чем, скажите, это не девиз наших дней? В самом расширительном плане. И даже применимо к самым банальным мгновениям нашей жизни. Которая изначально и прекрасна, и разом, в силу ее конечности — драматична.

Другое дело — куда по этой дороге они доползли вслед за своими вроде бы героями сами. И какой они рассвет там, в потемках своей души, подразумевали и держали задним числом за пазухой. В уме ли. Я понимаю, что это вопрос до некоторой степени в моих устах может показаться кому-то несколько банальным. Ну и что с того? Вопрос в плане диалога мировоззренческого, который тут более чем востребовано нам задать. Хотя бы самим себе.

Тем более, что проблема спасения человеческой души ведь не надуманная. И не одними ими поднятая даже на подмостках нашей действительности. Религия свою версию спасения давно предъявила к действию. А что другие предлагают?

И припоминается мне тут иная доминанта человеческая. Доминанта спасения человечества в понятиях не «Я», но «МЫ» от расчеловечивания в парадигме Д — Т — Д (Деньги — Товар — Деньги), дающая шанс этот процесс остановить на нашей грешной земле. И где Николай Островский — идеал может быть более высшего качества в нашем искусстве, пострадавший и за веру, и за убеждения, но уже не свои, НО НАШИ не меньше других, и который для этого нашего «МЫ» безо всяких на то сомнений был и остается святым. Где «Я» и где «Мы» неразрывно и вопреки всему есть единое целое. И где спасение нам только в одном гарантировано — когда есть в нас, кроме нас самих, еще и наше «Мы».

Что до Ваньки, то мне классикой теперь тут ближе шукшинский Ванька, с его — «Ванька, смотри!» — из его повести «А поутру они проснулись». Где «утро» — слово ключевое. Фразе, сказанной на века, к какому времени эту формулу ни приладь.

Шукшинское пробуждение — оно ведь всегда сопряжено с тяжелым, похмельным осознанием реальности после долгого, дурманящего морока. Это момент истины, когда маски сброшены, а декорации праздника рассеялись. Сегодня нас изо всех сил пытаются удержать в состоянии этой затянувшейся, сказочной ночи, пичкая бесконечными ремейками и безопасным суррогатом культуры, вымарывая из памяти масштаб генералов уровня Чуйкова, подвиг отцов, бравших Берлин, и жертву простых тружеников вроде Григория Кутякова. Но ночь не может длиться вечно. Главное — среди этого пластмассового Апокалипсиса и торгашеской парадигме сохранить в себе коллективное «Мы», способность различать фальшь и, как шукшинские герои, дожить до рассвета. Чтобы, когда утро неизбежно наступит, нам было чем дышать и на что смотреть.