Пять статей очередного выпуска альманаха «Москва — город Солнца» объединены темой необходимости возвращения к истокам. Но каким? Олег Пересветов зациклен на ценностях особой русской цивилизации, которые находит в прошлом, но при этом игнорирует присущие прошлому России антиценности.
По убеждениям последователей В. Никитина, русская нация издревле, то есть и в те времена, когда ещё не существовала, уже обладала выдающимися качествами, отличающими её от европейских наций, которые сформировались примерно в XVII–XVIII веках — с приходом капитализма.
Европейские народы — это варвары, разрушившие Римскую империю, а славянские племена — это варвары, сложно взаимодействовавшие с Византийской империей.
«Уже давно между собою враждуют эти племена», — писал Пушкин в знаменитом стихотворении «Клеветникам России» о славянских народностях, о росах, поляках‑литовцах.
Но и европейские народы, народности, а не нации, непрерывно враждовали между собой. Общим у славян, у европейцев, у народов всего мира вначале был как раз общинный строй, основой которого была работа на земле с целью коллективного обеспечения своего рода доступными благами жизни. Это и было истоком коллективизма в труде, быту и войне.
«Пусть бабы во тьме голосили, и кони топтали жнивьё,
Мужским достоянием были кольчуга, и меч, и копьё…»
Разрозненность племён мешала трудовой деятельности, обмену — жизни! Общим было также стремление, тенденция к усилению центральной власти. Будущие русские, росы, веками противоречиво взаимодействовавшие с тюркскими племенами, вынуждены были защищаться от экспансии германских племён, что и привело к превращению славянских народностей в русскую нацию раньше, чем нации возникли в Европе с приходом капитализма.
Появление у славян централизованного государства, как справедливо отмечал Г. А. Зюганов, обеспечило России возможность отстоять суверенитет и от Востока, и от Запада. Причём натиск из Европы был на порядки опаснее: Восток требовал только подчинения и дани, а Европа — превращения России в колонию.
Абсолютизм России с его опорой на дворянство потребовал сохранить сельскую общину с её духом коллективизма. И не нуждался в колонизации ни Средней Азии, ни Сибири, ни Дальнего Востока. Русские там смешивались с туземцами. И они несли с собой более высокую цивилизованность, а не геноцид, опустошивший Африку и Америку. Из Африки в качестве рабов было вывезено, по подсчётам американского учёного У. Э. Б. Дюбуа, до ста миллионов человек (см. стихотворение Г. Гейне «Невольничий корабль»). А в Северной Америке почти полностью уничтожены свободолюбивые местные племена, по ошибке именуемые индейцами.
Эта специфика исторического пути России во многом определила и её последующую социальную философию: идея служения государству, готовность к самопожертвованию ради общего дела, приоритет соборности над индивидуализмом. Даже в эпоху реформ Петра I, когда страна активно заимствовала европейские технологии и управленческие практики, стержневые ценности общинного уклада не были разрушены — они лишь адаптировались к новым условиям.
В XIX веке славянофилы (А. С. Хомяков, И. В. Киреевский) прямо противопоставляли «западный путь» с его культом частной собственности и конкуренции «русскому пути», основанному на коллективном труде и нравственных началах. Позже эти идеи получили развитие в народничестве, а затем и в социалистической мысли, где коллективизм стал не просто культурной традицией, а программной установкой.
Исторический опыт России показывает, что именно способность объединяться перед лицом внешней угрозы и сохранять внутренние связи на уровне общины позволяла стране преодолевать кризисы — будь то монгольское нашествие, Смутное время или наполеоновское вторжение. При этом российская модель освоения новых территорий принципиально отличалась от западной: присоединение Сибири Ермаком или продвижение на Дальний Восток не предполагало тотального уничтожения коренных народов, а строилось на системе ясака, дипломатии и постепенной интеграции.
Контраст с европейской колониальной политикой особенно заметен при сравнении демографических последствий: если в Америке численность индейцев сократилась на 80–90 % за первые столетия контакта с европейцами, то в Сибири и на Дальнем Востоке многие народы не только сохранились, но и сохранили свои языки и традиции в рамках единого государства. Это не отменяет сложностей и противоречий имперского периода, однако подчёркивает иной вектор развития — не экспансию ради эксплуатации, а расширение пространства, где разные народы могли сосуществовать в рамках общей государственности.
Таким образом, истоки российского коллективизма — не абстрактная идеологема, а результат сложного исторического синтеза: суровых природных условий, постоянной военной угрозы и необходимости кооперации для выживания. Именно эта традиция легла в основу как дореволюционной, так и советской модели развития, где идея общего дела оставалась ключевым моральным ориентиром.
Если скажете, на чём стоит сделать акцент в дальнейшем (например, на сравнении с конкретными европейскими странами, на роли православия или на экономических аспектах общинного строя), могу развить нужную линию.
В Европе наступление уже в XVII веке капитализма привело к разрушению общины и победе буржуазного индивидуализма. В Англии крестьянство было просто зверски уничтожено: «овцы поели людей». Во Франции в ходе революции крестьянам сначала дали землю, а затем отняли с помощью пауперизации. В США аборигенов уничтожили вместе с миллионными стадами бизонов. В Пруссии крестьян освободили, отняв землю. В феодальной России общину принялись уничтожать после разгрома революции в 1906 году, но было поздно: союз рабочего класса с крестьянством смел в России буржуазию вместе с помещиками, а община превратилась в колхозы. Таковы факты, очищенные от идеологического раскрашивания.
Так что в основе «русскомыслия» лежит память о феодальной отсталости России от капиталистической Европы. Об этом Ленин говорил, диктуя свою статью «О русской революции. По поводу записок Суханова» в конце 1922 года. Он прямо указывал на цивилизационную отсталость России, которую необходимо преодолеть, бросив все силы на построение государственного капитализма без буржуазии. Кстати, ведь он же, Ленин, доказал, что в России растёт зависимый капитализм. И он же идейно разгромил «друзей народа».
Европа, в которой воцарился дух чистогана, стала самой цивилизованной, капиталистической частью мира, преобразила и завоевала его, частично уничтожив. При этом её прогресс был оплачен колоссальной социальной ценой: огораживания в Англии вытолкнули миллионы людей в города, превратив их в дешёвую рабочую силу для фабрик; во Франции революционные потрясения сопровождались не только перераспределением земли, но и жёстким подавлением крестьянских волнений, когда идеалы свободы и равенства на практике подменялись интересами буржуазии; в Пруссии «освобождение» крестьян обернулось долговой кабалой и массовым разорением, вынуждавшим сельских жителей уходить на заработки в промышленность.
В России же община, несмотря на попытки её разрушения, сохраняла функцию социального амортизатора: она помогала выживать в условиях рискованного земледелия, распределяла тяготы неурожаев, поддерживала стариков и сирот. Именно поэтому столыпинские реформы, нацеленные на разрушение общины и создание слоя зажиточных крестьян‑собственников, встречали сопротивление — люди интуитивно понимали, что выход из общины лишает их коллективной защиты. Однако и сама община не могла стать основой модернизации: её уравнительные механизмы сдерживали внедрение новых агротехнологий и тормозили рост производительности труда.
Ленин, анализируя этот узел противоречий, пришёл к выводу, что Россия не может идти по классическому капиталистическому пути: её отсталость делала невозможным постепенное развитие буржуазных отношений, а зависимость от иностранного капитала лишь усиливала эксплуатацию. Отсюда и родилась идея «государственного капитализма без буржуазии» — то есть использования рыночных механизмов для индустриализации, но под контролем государства, представляющего интересы трудящихся. Эта концепция позже нашла отражение в политике НЭПа, где допускались элементы частной инициативы, но ключевые отрасли оставались в руках государства.
Важно отметить, что противопоставление «общинной России» и «индивидуалистической Европы» не следует абсолютизировать: и в Европе существовали традиции взаимопомощи (цеховые объединения, сельские кооперативы), и в России индивидуалистические тенденции нарастали по мере развития капитализма. Однако специфика исторического пути России заключалась в том, что коллективистские ценности не были вытеснены, а трансформировались — от крестьянской общины к артелям, от артелей к колхозам и производственным коллективам советского времени.
Таким образом, «русскомыслие», о котором идёт речь, — это не просто ностальгия по прошлому, а осмысление уникального опыта выживания и развития в условиях, когда внешние угрозы и внутренние ограничения требовали максимальной мобилизации коллективных ресурсов. Этот опыт, со всеми его противоречиями и издержками, во многом определил и социально‑экономическую модель XX века, и представления о справедливости, до сих пор живущие в общественном сознании.
Если хотите, могу подробнее раскрыть какой‑либо из аспектов — например, сравнить столыпинские реформы с аграрными преобразованиями в других странах, разобрать ленинскую концепцию государственного капитализма или показать, как менялось отношение к общине в русской общественной мысли от славянофилов до марксистов.
Но именно в Европе возникла эпоха Возрождения, породившая дух гуманизма, противостоящий религиозному опиуму. А также титанов мысли, техники, искусства и литературы, которыми гордится всё человечество. В том числе единственно верное учение в философии, политэкономии и социологии — марксизм. Марксизм как верная идея охватил массы и стал материальной силой, которая сегодня приводит в отчаяние и бешенство США и натовскую ЕС‑Европу.
Так что если припадать к истокам, то это к Марксу. А в России — к декабристам и Герцену. Именно в их исканиях, в их готовности жертвовать личным благополучием ради будущего страны, уже проступали контуры того самого «общего дела», которое позже обрело научную основу в марксистской теории. Декабристы первыми бросили вызов крепостничеству и самодержавию, показав, что нравственный долг интеллигенции — быть на стороне народа. Герцен же, пройдя путь от европейского либерализма к революционному демократизму, сумел соединить западную философскую мысль с русским социальным опытом, обосновав идею особого пути России, где крестьянская община могла стать зародышем социалистического строя.
Альманах «Москва — город Солнца» обильно представляет свои страницы всяким идеологам, занятым поисками третьего, не ленинского, упаси боже, пути в правильно, по их псевдонаучным представлениям, устроенное будущее. В том числе буржуазным социологам, типа Виолеты. Кто такая Виолетта? Социолог? Сомневаюсь. Социолог, братцы, — это дядя Вася, мой сосед. Токарь — золотые руки, книгочей и шахматист. Он знает жизнь изнутри, понимает, как устроены реальные трудовые отношения, какие проблемы волнуют простых людей. И Васильев — жрец науки, член обкома, коммунист. Его социология — не абстрактные выкладки, а знание, проверенное практикой партийной работы, общением с рабочими и колхозниками, участием в решении конкретных проблем.
В чём кардинальная разница Г. А. Зюганова и Виктора Стальнова? В том, что Зюганов, полковник в отставке, призывает вернуть содержание сталинской эпохи — её индустриальный рывок, заботу о человеке труда, приоритет общего блага над личной выгодой, систему образования и науки, работавшую на будущее страны. Стальнов же тяготеет к внешней форме — к символике, к эффектным жестам, к упрощённым решениям. Упрощая И. В. Сталина, который был чужд казарменной простоте в политике и отличался глубоким стратегическим мышлением, Стальнов решает проблемы не по‑сталински, а как Александр Македонский, разрубивший Гордиев узел. Но сложные социальные проблемы не поддаются таким приёмам. Нельзя одним ударом рассечь клубок противоречий, накопившихся за десятилетия капиталистической трансформации.
В обществе работает другой принцип мобилизации масс: не понижаешь — будем объяснять, пока не поймёшь. Не хочешь — оставим в покое. Рано или поздно жизнь поставит всех на свои места. Этот подход, основанный на убеждении, а не на принуждении, на просвещении, а не на манипуляции, был характерен для лучших традиций российского революционного движения и советского государственного строительства. Ленин подчёркивал важность разъяснения массам их собственных интересов, превращения стихийного протеста в осознанную борьбу. Сталин, при всей жёсткости методов, тоже опирался на идеологическую работу, на формирование нового типа человека — коллективиста, патриота, созидателя.
Сегодня, когда мир переживает глубокий цивилизационный кризис, этот опыт приобретает особую ценность.
«Семейный эгоцентризм» — это, Виолета Семёнова, семейный психолог, как раз наследие феодальных отношений. Не припомните пьесу Островского из школьной программы? Эгоцентризм этот есть одно из тех самых «пятен проклятого прошлого», с которыми в СССР шла повсеместная и многообразная борьба. В том числе и даже особенно — в литературе, театре и кино. Прекрасный образец — к/ф «Покровские ворота»: в нём сквозь лёгкую иронию и комедийную интонацию отчётливо проступает столкновение старого бытового уклада, где личные капризы и властность старших подавали как норму, с новым, формирующимся сознанием, ориентированным на уважение к личности и взаимную ответственность.
Нет ничего удивительного, что вместе с реставрацией капитализма общество получило и усиление родительского эгоцентризма. Рыночная логика, проникшая в повседневность, подменила идею воспитания идеей «инвестиций в ребёнка»: от него ждут отдачи, соответствия родительским ожиданиям, реализации нереализованных амбиций взрослых. Отсюда — давление, гиперконтроль, культ «успешности», где ценность ребёнка измеряется не его внутренним развитием, а внешними достижениями. Это не просто индивидуальная проблема отдельных семей — это социальный эффект системы, в которой отношения всё чаще оцениваются через призму пользы и выгоды.
В советскую эпоху, при всех её противоречиях и жёстких идеологических рамках, государственная политика целенаправленно формировала иной вектор: школа, пионерская и комсомольская организации, система внешкольного воспитания выступали как общественные институты, уравновешивающие семейный авторитет и защищающие ребёнка от произвола взрослых. Литература и искусство активно разоблачали бытовые деспотизм и самодурство: от «Грозы» Островского, где «тёмное царство» показано как разрушительная сила, до советских пьес и фильмов, где конфликт между личной тиранией и общественным благом решался в пользу последнего.