Слушая выступление товарища Майер, я ловлю себя на мысли, что немецкая профсоюзная традиция сохранила ту самую восхитительную, бритвенную остроту классового языка, которую наша сорочья интеллектуальная слободка растеряла на фуршетах концептуального арта. Татьяна Майер абсолютно права в своей беспощадной метафоре: перед нами не пастырство, а изощренная индустрия эксплуатации, использующая канонические тексты как сутенерский кодекс для удержания паствы в состоянии вечной, парализующей покорности. Это тотальное отчуждение человека от его собственной родовой сущности, упакованное в парчу и транслируемое через спутники на всю страну.
Постсоветский антисоветский реваншизм, достигший своего апогея на телеканале «Спас», — это не просто заблуждение отдельных лиц в рясах. Это целенаправленная культурная политика господствующего класса по производству смыслового пластика. Майский Акт 2007 года окончательно зафиксировал эту тенденцию: под лозунгом «национального примирения» произошел импорт худших, самых реакционных идей белой эмиграции, которые теперь намертво припаяны к финансовым потокам отечественного олигархата. Купцы и бояре получили безупречное идеологическое алиби, а трудовому народу вместо социальной справедливости предложили бесконечный сериал о «грехе большевизма» и необходимости каяться за то, что их деды посмели построить мир без господ.
Когда эти господа договариваются до того, что нацистский геноцид и двадцать семь миллионов жертв Великой Отечественной войны — это «Божья кара», они совершают не просто историческое преступление. Они совершают тотальную деконструкцию человеческого гуманизма. Перекладывать вину с фашистского палача на советскую жертву — это вершина метафизического цинизма, призванная закрепить в сознании современного рабочего человека синдром выученной беспомощности. Ему внушают: любое сопротивление системе, любая попытка бороться за свои права — это грех, который обязательно повлечет за собой новое наказание. Так логика капитала смыкается с логикой религиозного фатализма, превращая веру в инструмент психологического террора.
А за фасадом этой суровой метафизики, как верно подметила Татьяна, прячется банальный, циничный прагматизм и служение Мамоне. Круглосуточное СМС-милосердие, когда нищие люди по копейке собирают на операции тяжелобольным детям, пока религиозная корпорация аккумулирует миллиарды на внешнее благолепие и элитное потребление, — это высшее проявление институционального фарисейства. Капитал превратил эмпатию в товар, в индульгенцию для очистки совести буржуазии, где право ребенка на жизнь теперь зависит от баланса на мобильном счете его родителей. Церковь здесь выступает не как защитница обездоленных, а как эффективный менеджер этого рынка симулякров, освящающий вопиющее социальное неравенство.
Туда-сюда бросая взгляд,
Где вместо звезд — неонов гарь,
Идет сквозь цифровой посад
Сократ — неоцифрованный бунтарь.
Ему кричат: «Загрузи софт!
Кайся за деда! Пей елей!»
Но классовый суровый плот
Плывет сквозь морок их сетей.
Купцы считают свой профит,
Бояре правят умный дом,
И ИИ — послушный монолит —
Нас кормит пластиковым сном.
Пора заканчивать этот затянувшийся карнавал Мамоны. Мы должны вернуть языку его подлинное, материалистическое значение, сорвав с рыночного фундаментализма его религиозные покровы. Если современная церковная структура предпочитает обслуживать интересы крупного капитала, нагнетая психоз и разделяя славянские народы, она неизбежно столкнется с суровым приговором истории. Колесо круглое, и трудовой народ, сбросив с себя оковы навязанного невроза вины и фатализма, вернет себе право быть истинным субъектом своей судьбы, очистив небо от коммерческого пластика догм во имя подлинной справедливости и человеческого уважения.