В первой половине XX века в ряде государств действовали программы стерилизации отдельных категорий граждан. Эти меры обосновывались евгеническими концепциями, трактовавшими регулирование рождаемости как инструмент улучшения наследственных характеристик населения. Критерии отбора варьировались: от медицинских диагнозов до социальных и поведенческих маркеров. Реализация программ опиралась на законодательство, работу профильных комиссий, а нередко — и на механизмы административного давления для получения формального согласия.
США: правовая база и риторика евгенистов
Инициатива по законодательному закреплению стерилизации стартовала в 1907 году в штате Индиана, а впоследствии аналогичные нормы утвердили примерно в 32 штатах. В качестве оснований для вмешательства рассматривали не только наследственные и психические расстройства, но и социальные факторы: бродяжничество, бедность, рождение детей вне брака.
Одним из главных идеологов американской евгеники был Гарри Лафлин — руководитель отдела евгеники в Институте Карнеги. Он разрабатывал типовые законы для штатов и активно продвигал идею селекции населения. Лафлин прямо формулировал экономические и социальные мотивы: «Общество несёт колоссальные издержки из‑за воспроизводства дефектных классов. Прервать передачу наследственных дефектов — это не жестокость, а долг перед будущими поколениями». Его модельные акты прямо легли в основу законодательства ряда штатов.
Знаковым правовым прецедентом стало дело «Бак против Белла» (1927) в Верховном суде США. Оно касалось 18‑летней Кэрри Бак, которую признали «умственно отсталой» и подлежащей стерилизации. Судья Оливер Уэнделл Холмс, формулируя мнение большинства, произнёс фразу, ставшую символом евгенического подхода: «Три поколения имбецилов достаточно». Суд счёл стерилизацию допустимой мерой ради «благосостояния государства», а сама процедура была представлена как «гуманная альтернатива» содержанию людей в закрытых учреждениях.
Социологические опросы 1930‑х годов показывают, насколько широко эти идеи были распространены в обществе. Так, опрос журнала Fortune (1937) выявил, что около двух третей респондентов поддерживали стерилизацию людей с психическими расстройствами и преступников, считая это способом снизить нагрузку на бюджет и улучшить «качество населения».
По данным исследований, в США в рамках этих программ стерилизовали свыше 60 000 человек. Американский опыт стал образцом для других стран: труды Лафлина и судебная логика по делу Бак открыто цитировались в дискуссиях о евгенике в Европе.
Швеция: «добровольная» практика и социальное обоснование
Шведское законодательство о стерилизации вступило в силу в 1934 году. Изначально процедура декларировалась как добровольная, однако критерии отбора и механизмы реализации отражали чёткую евгеническую логику.
Ключевую роль в продвижении программы сыграли учёные и врачи, видевшие в стерилизации способ «оздоровить нацию». Например, профессор Альф Бьёркенхейм, один из ведущих шведских евгеников, настаивал: «Государство обязано защищать будущее поколение от бремени наследственных болезней и социальной дезорганизации. Если мы позволим этим тенденциям развиваться, они станут непосильным грузом для общества». В его работах бедность и «аморальное поведение» трактовались как признаки «генетической слабости», которую необходимо пресекать.
В 1941 году закон дополнили «социальными показаниями»: основанием для стерилизации могла стать предполагаемая неспособность человека «должным образом воспитывать детей». Это позволяло включать в программы одиноких матерей, людей с зависимостями, тех, кто жил за чертой бедности или не соответствовал нормам «порядочного образа жизни».
Врачи и социальные службы нередко представляли процедуру как вклад в общественное благо и как способ избежать более жёстких мер — например, изъятия детей или помещения в закрытые учреждения.
Программы действовали до 1976 года. По официальным данным, стерилизовано около 63 000 человек, из которых примерно 27 000 — в рамках социальных показаний. В 1999 году шведское правительство признало ответственность государства и приняло закон о компенсациях пострадавшим.
Дания: закон о «морально слабых» и его обоснование
Датский закон 1929 года допускал стерилизацию лиц, классифицированных как «морально слабые» либо «неполноценные». В эту категорию включали людей с психиатрическими диагнозами, рецидивистов, лиц, вовлечённых в проституцию, а также молодёжь с формами поведения, считавшимися девиантными.
Одним из активных сторонников евгенических мер был социал‑демократ Карл Кристиан Стейнке, занимавший посты министра юстиции и министра социальных дел. Он рассматривал стерилизацию как способ «предотвратить вырождение нации» в послевоенных условиях. Стейнке прямо писал: «Мы относимся к неполноценным со всей заботой и любовью, но взамен всего лишь запрещаем им размножаться. Это не кара, а профилактика, необходимая для сохранения здоровья общества». Для него это была не карательная, а «профилактическая» мера, призванная избавить общество от растущих социальных издержек.
На практике стерилизацию нередко делали условием освобождения из закрытых учреждений или получения социальных выплат. В некоторых случаях согласие подписывали родственники или опекуны, а сам человек не участвовал в принятии решения.
Практики сохранялись до 1972 года. По оценкам исследователей, число стерилизованных достигло не менее 11 000 человек.
Норвегия: «асоциальные элементы» и защита общества
В Норвегии закон, санкционировавший стерилизацию «асоциальных элементов», был принят в 1931 году и оставался в силе до 1970‑х годов. Под «асоциальностью» понимали широкий круг поведения: бродяжничество, мелкие правонарушения, «неправильное» воспитание детей, а также принадлежность к уязвимым группам.
Давление на людей было системным: стерилизацию могли представить как условие для получения жилья, работы или социальных пособий. При этом официальные обоснования строились вокруг идеи «защиты общества» и «предотвращения передачи социального неблагополучия по наследству».
Особую роль играли общественные организации, выступавшие за «очищение нации». Например, «Миссия против бродяг» активно лоббировала расширение критериев отбора и усиление контроля за «неблагонадёжными» семьями. Их риторика подчёркивала необходимость оградить общество от «наследственной передачи асоциального поведения»: «Если мы не остановим воспроизводство тех, кто не способен к нормальной социальной жизни, мы обрекаем будущие поколения на ту же нищету и беспорядок».
Дискуссии о стерилизации в СССР: голоса сторонников и оппонентов
В 1920‑е годы в СССР активно обсуждались евгенические идеи, и в среде учёных звучали предложения о применении стерилизации к отдельным категориям населения. Эта дискуссия отражала общий поиск путей «оздоровления нации» в первые десятилетия советской власти, но не привела к созданию государственных программ принудительной стерилизации.
Антрополог Михаил Волоцкой открыто ратовал за легализацию стерилизации и детально изучал опыт американского штата Индиана. Свою позицию он формулировал так: «При оценке метода половой стерилизации будем прежде всего иметь в виду, что производство операций никоим образом не должно и не может преследовать какие‑либо карательные цели. В самом деле, кому может придти в голову за что‑то карать таким странным образом тех несчастных…». По его логике, стерилизация выступала бы помощью: самим людям — от бремени родительства, которое они не потянут, обществу — от «биологического балласта».
Биолог и генетик Юрий Филипченко разделял евгенику на поощрительную и отрицательную и допускал применение «отрицательного подбора» с опорой на государственный аппарат. Он утверждал: «Отрицательный подбор применить к человеку в конце концов не так уже трудно, если прибегнуть для этой цели к тому достаточно мощному принудительному аппарату, которым располагает всегда государственная власть, и удержать от размножения нежелательные элементы общества при помощи известных законов или иным более действительным путём». В качестве примера он приводил практику американских штатов, где стерилизация уже применялась.
Психиатр Виктор Осипов предложил комплексную систему «борьбы за чистоту породы», включавшую не только аборты и интернаты для умственно отсталых, но и изоляцию хронических алкоголиков и наркоманов. Ключевой мерой он считал законодательный запрет на браки между кровными родственниками, а также на браки с душевнобольными, слабоумными, тяжёлыми дегенератами, хроническими алкоголиками, наркоманами и эпилептиками.
При этом в научном сообществе существовали и принципиальные оппоненты подобных мер. Так, Николай Кольцов, одна из ключевых фигур советского евгенического движения, выступал против «негативных» практик. Он полагал, что главная опасность для генофонда — не в ограничении рождаемости у одних групп, а в отсутствии поддержки и поощрения «ценных» с точки зрения наследственности людей. Кольцов настаивал на создании благоприятных условий для одарённых и физически крепких граждан, а не на стерилизации «неудачников».
После того как в нацистской Германии евгеника стала инструментом расовой политики, в СССР отношение к ней резко изменилось: евгенические программы подверглись критике и фактически были исключены из официальной повестки. Аргументация сторонников программ в разных странах неизменно сочетала экономические, морально‑этические и медицинские доводы. Стерилизацию представляли как меру, призванную сократить нагрузку на социальные институты, защитить будущее от «наследственных дефектов» и одновременно проявить гуманность, избегая более жёстких форм изоляции. При этом декларируемая добровольность зачастую существовала лишь формально, поскольку согласие нередко становилось следствием давления обстоятельств, а не свободного выбора.
Продолжительность действия программ существенно различалась: в одних странах их сворачивали в середине столетия, в других — они сохранялись вплоть до 1970‑х годов. Приведённые сведения опираются на опубликованные архивные документы, тексты законодательных актов и результаты академических исследований в области истории медицины и социальной политики XX века.