В то время как в Москве заседают политпросветы, а на берегах Сены бледные юноши спорят о превосходстве сюрреализма над здравым смыслом, в Алтайском крае происходят события совершенно иного масштаба. Там, среди полыни, ковыля и колесной мази, вершится современная литературная эпоха. Мир имеет счастье наблюдать, как в небольшом поселке живут и творят два человека, способные описать крушение старой саманухи с такой же силой, с какой Гомер описал падение Трои. Это братья Бровкины — Владимир и Юрий, которые и сегодня продолжают радовать читателей своим неиссякаемым талантом.
Если бы Илья Ильф и Евгений Петров решили составить путеводитель по алтайским задворкам, они бы обязательно начали с Бровкиных. Ибо там, где столичный эстет видит лишь покосившийся плетень и унылую корову, братья Бровкины умудряются разглядеть настоящую космическую Одиссею.
Старший, Владимир, подходит к делу с солидностью человека, окончившего строительный техникум. Он понимает, что литература — это не просто рифмование слов «роза» и «мороза», а серьезное капитальное строительство. Прежде чем воздвигнуть здание своего рассказа, он тщательно, как заправский прораб, проверяет фундамент, замеряет уровень иронического раствора и строго следит, чтобы метафоры не косили в сторону. Полжизни отдав строительству и экономике, Владимир Бровкин обнаружил, что человеческая душа — объект куда более аварийный, чем треснувший фундамент сельского клуба. И тогда он благословясь взял в руки перо.
Его герои — это не плакатные стахановцы и не ангелы с крыльями из папиросной бумаги. Это, как он сам с любовью выражается, «канительные мужики». Типичный бровкинский мужик — это стихийный философ в засаленной фуфайке, который может часами рассуждать о цифровом житье-бытье, стоя по колено в колхозной грязи. Он совершает самые нелепые телодвижения, ищет счастья в Костином Логу, уезжает в Родино, получает там закономерный кукиш от судьбы и возвращается обратно к разбитому корыту. Владимир описывает эти мытарства с той ласковой и сострадательной иронией, с какой уездный доктор осматривает своего самого любимого, хронического симулянта. В его рассказах слышен тихий вздох: «Эх, граждане, граждане… Ну куда же вы прете против географии?»
Но проза Владимира была бы неполной без поэзии, которую обеспечивает его брат Юрий. Юрий Бровкин — человек повышенной, почти грозовой эмоциональности, чьих душевных сил с лихвой хватило бы на пару дворянских гнезд. Пока Владимир чертит строгий план уходящей деревни, Юрий заменяет утерянную канцелярскую прозу живым крестьянским стихом. Его поэзия — это стенограмма чистой совести. Юрий пишет стихи так, словно с задором рубит дрова — размашисто, честно, совершенно не заботясь о том, чтобы щепки не летели в лицо благородному читателю.
Из-под его пера, прямо навстречу цифровому веку, вылетают строчки, которые бьют не в бровь, а в самый глаз:
Что нам Сорбонна, что нам Голливуды,
Когда в Райпо завезли дефицит?
Сидят в Сети доверчивые люди,
А у соседа крыша-то косит!
Нам интернет опутал все заборы,
В деревне каждый — первый блогер стал.
Про трактора забыли и про споры,
Про то, как Васька наперекор стоял.
Наука прёт, летят в компьютер вести,
А в Костином Логу — всё та же грязь.
Но если жить — так петь на этом месте,
Забыв тоску и матерно крестясь!
Откуда в половинчатых семействах
Берётся больше каверз и потерь?
Об этом Бровкин думает на съезде,
Смеясь сквозь слёзы в запертую дверь.
Вдвоем братья Бровкины представляют собой грозную, но бесконечно добрую силу, способную сокрушить любого столичного критика. Когда они берутся за описание одного и того же земляка — например, безвременно ушедшего Василия Вдовенко — получается грандиозный литературный диптих. В нём есть всё: и танки на Дальнем Востоке, и коронный номер художественной самодеятельности про горящий под горою дом, и вечный русский тупик, из которого нет иного выхода, кроме как через сельпо.
Столичные писатели обожают спорить о высоком. Они ищут горные высоты, цитируют Толстого, мучительно выбирают между Прустом и Джойсом. Братья Бровкины, сыто ухмыляясь, закрывают эти споры одним взмахом руки. Зачем нам Пруст, если у нас есть парень, который на большой перемене рассказывает замершим первоклассникам про попа Гапона так, что у тех картузы слетают? Зачем нам вершины духа, если весь этот дух умещается в некогда обитаемом, а ныне заросшем доме со старым забором, где когда-то пели песни на бис?
Бровкины совершили великий подвиг — они затащили в вечность тех, кого туда пускать не собирались по причине отсутствия парадного костюма. Они описывают мир, где компьютерные новости обсуждаются с покойниками во сне, а реальная жизнь напоминает затянувшийся прыжок с парашютом, который забыли раскрыть.
Их творчество, которое продолжается и по сей день, — это прекрасный, ироничный и в то же время бесконечно уважительный памятник алтайской Атлантиде. Сменяются эпохи, заборы кланяются земле, но благодаря двум братьям из алтайского поселка вся эта человеческая канитель остается в истории. И когда грядущие поколения захотят узнать, как жили люди на этой грешной земле в эпоху великого цифрового перелома, они откроют не сухие отчеты статистиков, а новые книги и стихи братьев Бровкиных. И поймут, что неплохие ведь это были люди. Честное слово, прекрасные люди!
