В свое время Василь Быков был для нашего поколения писателем более чем знаковым. Чего греха таить, фигурой он был глубоко раскрученной, но раскрученной вполне заслуженно. Когда-то и я полнокровно восхищался его прозой, перечитав абсолютно всё, что было им написано и издано в советский период. Примерно тогда же в толстых журналах мне попались и первые вещи будущей нобелевской лауреатки Светланы Алексиевич, в чьих начинаниях Быков принимал самое деятельное участие. Надо признать, в те годы фуфло на страницы литературной периодики не пропускали — за редчайшим исключением. Даже если признанные маститые авторы писали что-то, что по сегодняшним меркам казалось «не в строчку», это всё равно была литература высочайшей пробы.

Моё знакомство с Быковым началось с повести «Дожить до рассвета», которую я прочел в одном из толстых журналов (а тогда мы читали их взахлеб, лично я выписывал штук пять разных наименований). Поначалу сюжет вызвал у меня искреннее удивление: он казался совершенно обособленным. Ничего подобного у других советских баталистов мне встречать не приходилось. Позже, глубже вникнув в его творческую манеру, я разглядел ту самую формулу, по которой строились почти все его произведения. Автор раз за разом ставил человека в предельно экстремальные, пограничные условия. Глубина его исследования человеческой психологии перед лицом неминуемого краха не могла не восхищать.

Однако со временем пришло и другое понимание: писатель начал ходить по кругу, повторяясь из повести в повесть. Стало очевидно полное отсутствие в его книгах масштабных батальных сцен и, что гораздо важнее, самого вектора исторического движения. Все его драмы звучали на одной, пусть и пронзительной, но неизменной ноте. И все же для меня, как и для миллионов советских читателей, он оставался ярчайшим художником слова.

Тем сильнее было мое последующее удивление, когда Василь Быков совершил резкий, почти тектонический поворот в своих общественно-политических взглядах. Впрочем, если внимательно присмотреться к его художественному миру, был ли этот поворот внезапным? Этот вопрос долгие годы оставался для меня неразрешенной тайной. И лишь спустя десятилетия все наконец встало на свои места.

Секрет оказался прост. При всем неоспоримом писательском мастерстве Быкова, его философско-мировоззренческим фундаментом был банальный экзистенциализм. Примерно того же толка, что и у режиссера Андрея Тарковского, которого я тоже долгие годы боготворил, пока не осознал, что его духовные искания — это тупиковый путь в никуда. В то время как подлинный путь любого великого произведения, если рассматривать его не через призму вездесущего сегодня Апокалипсиса, а в координатах социального оптимизма, — это всегда путь к созиданию, путь куда-то.

Экзистенциализм на советской почве — это, если называть вещи своими именами, скрытая изнанка знаменитой «лейтенантской прозы», которая изначально задумывалась как беззаветно-героическое направление в нашей литературе. Но все они, эти «лейтенанты», оказались очень разными. Повторяю: никаких вопросов к их высочайшему художественному мастерству у меня нет и быть не может. Вопрос здесь сугубо к авторской позиции по главным, коренным вопросам нашего времени.

Да, есть монументальный Юрий Бондарев. Но есть ему и полная противоположность — целая плеяда литераторов, которые, когда пришло время перемен, показали себя сполна и совсем с иной стороны. Примечательно, что многие из них вышли из одной профессиональной колыбели: и Василь Быков, и Евгений Носов, и Вячеслав Кондратьев по первому образованию или гражданской специальности были художниками-оформителями. Видимо, это наложило свой отпечаток — умение детально фиксировать локальный пейзаж при отсутствии панорамного видения всей исторической битвы.

Я бы сюда, в этот же «лейтенантский» ряд, безусловно, плюсанул и Виктора Астафьева. Им я тоже в свое время несказанно восхищался, старался не пропустить ни одной его новинки. Хотя писатель он, надо признать, крайне неровный, причем даже в раннем периоде своего творчества. Со временем, перечитывая, это начинаешь замечать более чем отчетливо. Ту же его знаменитую повесть «Пастушка и пастух» я в свое время совершенно не понял. О чем она? К чему этот кромешный пессимизм? Слава Богу, сегодня у нас появилась условная цифровая «Алиса», и подрастающее поколение может просить нейросеть растолковать им всё, что угодно, раз уж сам автор не потрудился указать внятный моральный ориентир.

Повторюсь: лейтенант лейтенанту — большая разница. Именно определенная часть из них, обжившись на высоте своего нового интеллигентского положения, оказалась напрочь очарована западной экзистенциальной составляющей трагедии войны. В их творчестве почти невозможно отыскать солидарность с общей созидательной поступью страны, идущей на историческом марше. Да и кончают многие писатели совсем не так, как начинали. Творческий путь далеко не всегда идет по нарастающей вверх. Достаточно вспомнить Леонида Леонова: начав с близких к «лейтенантской» теме произведений «Взятие Великошумска» и классического «Русского леса», он завершил свой колоссальный земной путь мрачной, апокалиптической «Пирамидой».

В контексте разговора об Астафьеве мне всегда вспоминается один показательный случай из моей собственной жизни, который окончательно открыл мне глаза на «правду войны» в исполнении наших литературных кумиров. В ноябре 1982 года я, тогда еще начинающий литератор из Барнаула и скромный инженер второй категории в конструкторском бюро, немного припоздал на совещание молодых писателей Сибири в Новосибирске. Меня подселили в гостиницу Речного вокзала, где проходил семинар, в номер к солидным мужчинам — выпускникам Железнодорожного института, отмечавшим 25-летие своего выпуска.

Одним из моих соседей оказался Вячеслав Федорович Шадринов — человек с более чем основательным общественным положением, работавший заместителем директора огромного Нижнетагильского металлургического комбината. А во время войны он был не кем-нибудь, а командиром взвода связи при командире чехословацкого добровольческого корпуса Людвиге Свободе. И именно у него в подчинении, в этом самом взводе связи, служил простой солдат Витя Астафьев. Буквально за месяц до нашей встречи Астафьев по центральному телевидению восторженно рассказывал, как они с взводным только-только нашли друг друга спустя десятилетия после Победы.

Узнав, что я имею отношение к литературе, Шадринов спросил:
— А писателя Астафьева знаете?
— Как не знать! — у меня аж глаза засверкали от радости. — Это же мой любимый писатель!
Я тут же давай делиться телевизионными восторгами от их кадра в эфире. Шадринов выслушал меня, помолчал, а потом спокойно, без обиды, но веско произнес:
— Да, я вот только что был у него в Красноярске… Только Витю нашего совсем, будем честными, не туда понесло.

Фронтовой командир Астафьева, как я понял из дальнейшей долгой и дельной беседы, никаких восторгов от окопной прозы своего бывшего подчиненного не испытывал. Война кадрового офицера Шадринова кардинально отличалась от войны писателя Астафьева. Примерно так же, как ясная, героическая повесть «Взятие Великошумска» Леонова отличается от упаднической «Пастушки и пастуха». Взводный вспоминал, что на фронте парня звали просто «Витя Веселый», добавил еще несколько бытовых, вполне доброжелательных, но очень характерных штрихов к его портрету. И эта емкая оценка боевого товарища — «не туда понесло» — к моему глубокому сожалению, со временем полностью и с лихвой подтвердилась дальнейшим творчеством Астафьева, скатившегося на закате дней к тотальному очернению советского солдата.

Если заглянуть в классический философский словарь советской эпохи, там можно найти емкую характеристику этого течения: «Экзистенциализм (философия существования) — это иррационалистическое направление в современной буржуазной философии, возникшее после Первой мировой войны как попытка создания нового мировоззрения, отвечающего интересам буржуазной интеллигенции».

Именно эта формулировка объясняет в фигуре Василя Быкова и его соратников по перу буквально всё. Речь здесь идет не о масштабе их таланта — мастерство слова неоспоримо. Речь о его общественных, социальных и научно-мировоззренческим взглядах. Конечно, социально-политические позиции у представителей экзистенциализма никогда не были одинаковыми — достаточно вспомнить эволюцию идей от Гуссерля до Сартра. У Тарковского это вылилось в религиозно-мистические поиски, а у Быкова — в жесткую психологию выживания одиночки, перенесенную на почву советской действительности. Но все они оставались в одном и том же русле. Базовым понятием экзистенциализма, как известно, является феноменологический подход — замыкание мира в границах сугубо личного, субъективного восприятия индивида, оторванного от больших исторических задач общества.

Что же касается сегодняшних бурных дискуссий в социальных сетях о том, нужно ли ставить памятники Василю Быкову чуть ли не в каждом районном центре Белоруссии, то я на этот шум смотрю более чем спокойно. С высоты нынешнего времени понимаешь: были бы деньги и политическое желание, а памятник сегодня можно поставить кому угодно. В конце концов, Белоруссия теперь — другое, суверенное государство. Кому там сегодня ходить в главных классиках и народных письменниках — это уже не наш внутренний вопрос.

Я просто констатирую, какого цвета и какого идеологического наполнения действо окружает нас в современном мире. И когда мы спускаемся с высоты отдельных обыденных фактов на грешную землю фундаментальных философских обобщений, тайны бывших кумиров исчезают. Становится ясно до последней копеечки, куда и почему их привел этот экзистенциальный тупик.