С таким названием у меня была написана когда-то, ещё при большом половодье чувств, большая повесть. На страниц на сто двадцать. А о чём она? — я вам этого не скажу, потому что там сюжета как бы и не было, а если рассказывать, то по сути дела пересказывать её надо полностью. Герой этой повести у меня там ходил на междугородний телефонный пункт. Есть сегодня у нас что-либо подобное, или прогресс это занятное и порою волнующее действо взял как бы как само собой разумеющееся да и отменил? Тогда это было в привычке наших лет. Только и всего. Больше там, кроме размышлений моего героя и самого более чем непродолжительного телефонного разговора, ничего нет.

А «Благостный вечер», с сюжетом, фантасмагорией лет навеянной — минорная вещь. Рассказ на страницы четыре. И не более того. Я написал его такой, чтобы от того пожара разочарований, которым мы были охвачены, хоть как-то в нём укрыться. Что в результате всех тех событий, которым мы в массе своей были свидетелями (а это надо было как-то ведь ещё пережить?), у нашей страны остался на юге Средней Азии столичный город (точнее, его кусочек, с компактно проживающим там славянским населением) в республике Боболистон… Кажется, я это могу забыть, ибо переписано мною всего столько — три собрания сочинений всё соберешь, не вместить. Соединённый ещё и железнодорожной магистралью, наподобие Турксиба, экстерриториально с материком и, как Западный Берлин когда-то, поделенный на секторы. Беспредельная фантастика тех дней рождала и беспредельную фантастику мысли. И таким образом выплескивалась на бумагу. Рассказ минорный. Полный ностальгии и благодушия, если кто-то что-то тут подумает иное…

Но спустимся с высот впечатлений вчерашнего дня на грешную землю сегодняшнего повествования и уже теперешних раздумий.

Осень охватила улицы города пожаром листвы. И, подытоживая год, опадали на землю листья. Усыпав ими улицы. И на улице около дома моего, в котором я прожил полукрестьянским образом жизнь свою, и где всякая примета мегаполиса вызывала у меня раздражение и смуту. В этот день я убирал с утра около дома своего листья.

Сгребавшиеся опавшие листья перед домом, сорванные только что ветром или опавшие сами собой с пусть не векового, но приличного дуба, аккуратненько складывал под компост в огороде в железный короб. И в силу своих возможностей предавался размышлениям о дне и времени, ничего хорошего не дававшим ни по факту дел, ни нашего возраста. А после обеда, в половине четвертого, поехал в банк рассчитаться, как в просторечии говорится, рассчитаться с государством. Тоже подошла пора как-то разом, многозначительным, хоть по сути дела и привычным своим ходом. Раньше я этого так не делал, предпочитая банк посещать в первой половине дня.

А вечер был тихий, ласковый.

И всё вокруг меня было переполнено каким-то чудным умиротворением и покоем. В которых слышалась какая-то чарующая музыка и благость. И хотелось долго-долго в благости этого состояния пребывать. Как жить беспорочно и беспечально в этом мире, переполненном треволнениями? Вопрос, часто терзающий нас.

Что до меня, я выбрал тут нехитрую методику — ни киников, ни стоиков и уж тем более не эпикурейцев. Хотя практика прожитого подсказывает, что поучиться есть нам чему у всякого из них. День занимай в меру сил посильным неторопливым трудом. Постоянно углубляй, где только можешь, свои знания во всём, чем ты занимаешься. И живи живым интересом ко всякому делу, но не расчётом. А на ночь глядя читай всё то, что накопила за столетия и тысячелетия мысль человечества. Потом ты рухнешь спать, и если ты даже не будешь спать какое-то время, то никакие воспоминания тебя не будут терзать. И жизнь твоя снова приобретёт умиротворённый и осознанный вид, и, мало того, в этом действе она по-своему станет тебе и праздником жизни. Всё будет, на что вокруг ни глянешь, тебе в лад. И даже прошлое, которое терзает и сегодня, порою бывает безжалостно, отступит от тебя, и ты на всё пролетевшее будешь смотреть более чем умиротворённо и покойно.

Подскребши листья, я поехал в банк рассчитаться с государством. И попутно зайти в магазин, запастись для дома продуктами на неделю. В рамках нашего графика и такого десанта.

Неспешно разминая члены, я ходил по трамвайной пустой остановке, дожидаясь вагона. Ходьба в нашем возраста тоже полезное дело. И было всё, на что я смотрел — умиротворение и какая-то тихая радость, и чувство как бы ко всему сопричастия, что я всё это и вижу, и наблюдаю. Как бы с некоторым соучастием и сопереживанием.

Машины неспешным потоком шуршали мимо меня. Трамвайные пути в отблеске заходящего солнца на подъёме уличного поворота рисовали свой острый вензель. Переулок за дорогой, упавший коленом в овраг, с многоэтажками вдали, чем-то дышал экспрессионистской картиной, написанной плотными красками и с приличным рисунком. На остановке никого. Напротив, на другой стороне путей, у перил, опираясь на них, стояла высокая девушка. Чем-то мысль кольнуло — похожая на ту, далёкую (впрочем, это мне, наверное, показалось только), в брюках и куртке и белых, бросающегося цвета в глаза ботинках, и неспешно перелистывала книгу смартфона, и в ней что-то там неторопливо и в привычке сегодняшних дней изучала. И я, глядя на неё, пытался понять и увидеть, что там стоит за этой её внешностью. Там тоже маячила и туманно читалась какая-то своя биография. Счастливая или не очень? Надвинулась туша подошедшего трамвая многоточием. И заслонила её. И исчезла затем в глубине нашей длинной улицы.

Потом подошёл трамвай наш, без кондуктора. Я пошарил в кармане заранее припасенные деньги. Несколько бумажек и мелочь. Народу в трамвае было раз-два и обчёлся. Рядом со мною сидела чопорного вида девушка. Напротив через проход молодая мама копошилась у окна с мальчишкою лет двух. Который посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом и вновь повернулся затем к маме. На остановке в проёме трамвайного окна проплыла синяя вывеска остановки.

На Черёмушках же, несмотря на весь осени размах, осеннего действа — зелень тополей. Она меня удивляет всякий раз в эту пору. Делая в своё время видеоролик «Гремел трамвай на повороте» — отголосок моей большой повести и песни, — я их туда вставил. И ещё этим они запали надолго пронзительным своим рисунком, уводя взгляд всякий раз вдаль к горизонту, мне в душу.

А потом, рассчитавшись в банке и отоварившись в магазине, я возвращался домой. И именно опять в этом вагоне трамвая, в котором ехал сюда. Вечер был, повторяюсь, удивительный. Как долгожданный праздник души, и я ещё долго ходил потом с чувством очарования всем этим весь остаток этого дня.

А ночью люто ныли кости. Дело шло к непогоде. И утром она уже хлестала ветвями деревьев в окно, итожа предчувствия ночи. Но тем не менее, вопреки всей этой перемене, осталось во мне надолго, ещё на пару-другую дней, большое, устойчивое от этого столь неожиданно пришедшего ко мне праздника души чувство.

Теперь о песнях

За жизнь свою я их написал с сотню добрую. Без всякого трёпу! Написал!

На фоне профессионального брата заявлять так — это вроде бы как и наивно, и помпезно сказано. Пишут песни у нас, как известно, только они. И песни у нас поют только профессиональные артисты и звёзды. Последние даже больше, чем первые. Хотя — а почему бы и нет? У меня вполне профессиональные и со смыслом стихи. Которые можно петь. И которые пусть и не на сцене (а впрочем, и на сцене тоже дело было, я пел не раз) — вполне. На самодеятельной сцене. Мне же не на телевидении в шоу-программах выступать.

Да, я — непрофессиональный автор. Ну и что? Непрофессиональное — это всё-таки то, что за чертою культуры. Непрофессиональный — первое на ум слово приходит — криминалист! Непрофессиональный врач. Непрофессиональный электрик. Но пятьдесят точно что-то написал и, на гармошке подыгрывая себе, пел. Есть эти песни у меня в Интернете. Об этом рассказываю я здесь, ни на что не претендуя.

Были написаны «Над Курьей» и «Горит пожарами Бобровка» — это мои песни о Гражданской войне. Родилась «Нет, с тобой не умрём мы от скуки» и ещё десяток песен о гармонистах. Появилась «Станция Ребриха» — отголосок поездки в далёкие восьмидесятые на сельхозработы. А песня «Как по небу голубому уточка летела» вобрала в себя сюжет из окружавшей нас тогда нашей сельской жизни. И, конечно, вспомнятся песни про Иткульский фестиваль. Мы на него когда-то ездили и отдали дань этому более чем замечательному мероприятию. Остались в памяти и песни о студенческой юности.

Мои песни когда-то звучали на Новосибирском радио «Слово». Что-то в них — уже разом всё и не упомню — след моей командировки в Среднюю Азию, в город, которому я дал приподнято-романтичное название Сары-Сарайск. Кстати, милый и по-своему симпатичный город в предгорьях Угамского хребта.

А на днях я увлёкся в сетях музыкою ИИ, где нашёл для себя много точек приложения и где нашёл своему душевному волнению более чем занятное применение. С этим пусть и платным помощником, а то и другом. И первую песню положил на стихи о чуде и явлении нашего века (раньше это было радио, свет, телевизор, перевернувшие наш быт и образ жизни) — о смартфоне.

А потом пустил на переработку первый попавшийся мне под руки текст старой песни, мною уже озвученный под гармонь, — а что же мне тут выдаст машина?

«Странно, но эти цветы не завяли…»
Эта ностальгический романс ли, шансон ли…

История моей поездки на юг просилась у меня многие годы на роман. Я его растянул на трилогию и даже первый том написал, долго выверяя даже не столько степень смятения чувств моих, которыми я был определённо окружён, а бездну вопросов, которые передо мною тогда открылись в разверзшейся на моих глазах пропасти жизни. Там, без шуток, передо мной разверзлась почти гераклитовская вселенная во всём ужасе её и её великолепии. Это терзало память мою долго — и даже не под впечатлением событий, а мысли. Это, правда, меня терзало неправдоподобно долго.

Но, как известно, у всего бывает конец. И странное дело: это со временем настолько выгорело во мне, что той девушки, которая когда-то меня увезла в этот город, в этом городе, да и не только в нём, а как-то просто само собой, для меня просто не стало. Совершенно. Я просто с усилием заставляю себя иногда припомнить её. Когда-то я бы в это ни за что не поверил. Как не верю иной раз, что такое тоже может случиться — и случилось.

Но надолго ещё остался во мне город. В котором её — тотально уже не было! Это уже был как бы мой город. В котором я по какому-то случаю прожил несколько лет. А погибла она, как героиня её же толка в известном романе Достоевского, в городе на Днепре. Куда судьба мне тоже как бы в своё время чертила место. Но меня она тут, однако, всё же не ущучила.

А потом я обнаружил, что и город, если какие-то обрывки в сетях о нём попадают мне на глаза, тоже мне чужой, ставший теперь, в завершение всего, миллионником. Её там — нет.

А песня — это давняя. Ещё той поры, когда память снами, ходя кругами ночами во мне, поднимала видения минувших дней в самых завидных и завистливых формах в потаённых её уголках. И уже на том уровне, когда мы в снах наших с ней, до этого молчавшие, и люто друг друга сторонившиеся, и не знавшие друг друга, потом, немного подобревшие лицом, уже перекидывались даже парой слов. Правда, как всплеск протуберанца о той истории, куда память иногда случайно и ненароком меня заводила.

Сон. Он, не спрашивая меня, ждал я его или нет, навеял мне этот сюжет от реального. И я, удивляясь услышанным в нём словам, наскоро его пропел. Да, был в центре города кинотеатр одноимённого названия. Люто провинциальный. И тем самым, может быть, по-своему интересный. И шкодливый венгерский фильм про какого-то авантюриста, сюжет которого я, безотносительно к чему-либо, помню до сих пор.

А недавно, осваивая новое для себя занятие, я при помощи ИИ озвучил и этот текст. Наверное, это немного не то, что я носил в себе. Всё же это как бы немного не мой музыкальный портрет. Или я ещё не освоил вполне написание партитуры песни для машины, с которой ведь тоже надо уметь вести диалог.

А с другой стороны, кто-то в этих словах может услышать и такую мелодию. А почему бы нет?

СТРАННО, НО ЭТИ ЦВЕТЫ НЕ ЗАВЯЛИ

Странно, но эти цветы не завяли
В городе нашем, где я и ты.
С майской улыбкой, забыв все печали,
Пляшут над нами цветные дожди.

Сумерки прошлого гаснут и тают,
С неба струится солнечный свет.
Молодость срока, похоже, не знает,
Пусть хоть и минуло столько уж лет.

И учащённо вновь сердце забьётся.
Пальчиком кто-то грозит: «Не балуй!»
Прошлое, знаю, уже не вернётся,
Только ведь сладок его поцелуй.

Улица снова, как лодка, качается,
Жаждой и зноем пылают уста —
Жизнь не кончается, жизнь продолжается,
Пишется с чистого как бы листа.

Лишь напоследок, у кромки восторга,
Там, где стеной расставанья излом,
Тенью мелькнёт нам неясной и горькой
То ли прощание, то ли поклон.

30 ноября 2009 г.