Перелистывая старые, пожелтевшие от времени поэтические сборники советских лет, я ловлю себя на мысли, что они никогда не издавались миллионными тиражами — их выпускали бережно, на редкого ценителя, для тех, чья душа искала созвучия. Сегодня, всматриваясь в экран и размышляя о философских видеолекциях Эдуарда Нигмати, я понимаю: они тоже не соберут миллионных просмотров, да и не должны. В наше время, когда из сознания людей стремительно вымывается само желание читать и чувствовать глубоко, эти лекции становятся тихими видеокнигами, собирающимися во внушительную библиотеку памяти. Манера общения автора с редким зрителем полна того благородного, выверенного уважения, которое сегодня почти утрачено. Размышляя вслед за ним об отчуждении человеческого существа, мы невольно возвращаемся к истокам мысли — к элейской школе, к туманным берегам древней Ионии и свидетельствам Геродота, пытаясь нащупать нить, связывающую нас с прошлым.
В былые годы и друзья, и недруги мои любили подтрунивать над излишней, как им казалось, сюжетностью и социальной ранимостью моих собственных стихов и прозы. Спорить с ними сейчас мне недосуг, да и не нужно — за меня гораздо тоньше ответил поэт Евгений Прокопов, напомнив, что суждение о социальном инстинкте — это меткая праща Давида в знающих руках, готовая в затянувшемся сражении дней повергнуть любого Голиафа. Но оглядываясь вокруг, на вывески современных киностудий, хочется с горькой иронией окрестить их единым именем — «Фуфел-фильм», ведь за яркими фасадами часто скрывается лишь пустота.
Эту рукотворную иллюзорность бытия пронзительно чувствовал великий русский мыслитель Николай Фёдоров, писавший ещё в девятнадцатом столетии, что настоящее человечества по своему устройству есть ложь, притом ложь глубоко организованная, сотканная из сословного знания, юридического обмана и экономической продажности, где верхние слои неизбежно обращаются в суеверие. Как ранят эти старые строки своей сегодняшней, пугающей точностью. Нас гложет лишь одно несказанное удивление: за что же купили наш великий, доверчивый народ? Далёких папуасов хотя бы выменивали за осязаемые стеклянные бусы, а нас развели за мерцающие пиксели экранного мировоззрения. Над историческим сознанием общества совершается тихое, но жуткое насилие. Старый книжный фонд советской поры неумолимо исчезает, и память грядущих поколений рискует оказаться во власти суррогатных наработок искусственного интеллекта, воспитывающих агрессивную, лютую малограмотность.
И всё же, где зарыт наш общий клад? Шестой экономический уклад видится мне той самой заветной научно-технической и нравственной ступенью, где человек наконец-то перестанет быть банальным товаром. Если раньше, в прошлые эпохи, рабочих объединяли фабричные гудки и стены цехов, которые безжалостные реформы пустили на ветер, то сегодня на флангах единения работают цифровые сети. Подобно тому, как Николай Бондаренко в левом движении становится живым и действенным инструментом солидарности, новые технологии могут послужить общему благу, если вернуть им человеческое лицо.
Вчитываясь в комедии древнеримских драматургов Плавта и Теренция, вчитываясь в Светония и сатиру Лукиана Самосатского, я наткнулся на забытое слово «параситы». В античные времена империи они были непременными гостями за столами богачей, развлекая хозяев лестью и колкостями за право откушать с барского плеча. Из этой сомнительной, но востребованной тогда профессии, требовавшей когда-то ума и юмора, родилось наше жесткое слово «паразит» — нахлебник. Вам эти персонажи, ищущие милости сытых хозяев на цифровых пирах, никого сегодня не напоминают? Грустно смотреть на то, как место создателей занимают те, о ком говорят: «У него нет образования, он просто блогер».
В рыночной круговерти формула «Деньги — Товар — Деньги» привела к самому страшному — к отчуждению не просто человеческого труда, а самого тела, превращённого в предмет купли-продажи. Век машин породил пролетариат с его фабричной тоской и кандальной долей. Но нынешний век цифры и искусственного интеллекта, пройдя долгий путь от мистических чисел Пифагора до всесилия современных смартфонов, возвёл это отчуждение на новую, трансцендентную высоту. Теперь у человека отчуждается само его сознание. Происходит то, что Николай Фёдоров предсказывал два века назад, размышляя об экспроприации и потере отечества, — тонкий, едва заметный процесс «вынимания души». Рядом с этой глубокой русской скорбью хвалёный Освальд Шпенглер с его «Закатом Европы» кажется лишь поверхностным структуралистом.
И всё же, вопреки сгущающимся сумеркам, во мне живёт неизбывный исторический оптимизм. Его корни уходят прямиком к Иммануилу Канту, утверждавшему, что чистое, трансцендентальное сознание человека по самой своей природе неотчуждаемо. Душу невозможно оцифровать до конца. Рождается новая, огромная общность людей, чьё сознание пытаются пленить, но которая неизбежно организуется на новом уровне, являя миру диалектику противоречий невиданного масштаба. И пусть наши продвинутые антисоветчики в каждом сполохе этого цифрового Апокалипсиса пытаются разглядеть «руку большевиков» — пусть ищут, ведь в нашем странном правовом государстве им никто не указ. А мы сохраним тепло живого слова, веру в человеческую солидарность и надежду на то, что разум и свет ещё вернутся в этот мир.
