В моём личном архиве сохранилась большая семейная переписка. Если бы у меня была вторая жизнь, то я бы отдал её перечитыванию этих писем — к родителям, к родне, друзьям и близким мне людям…

Такой там всплывает пласт ушедшего времени во всём его многообразии, что порою просто представить себе трудно. Сколько вдруг в прошлом встаёт открытий! И вопрос недоумения рождается сам собой: неужели всё это было с нами? Как говорится, были люди, со всеми кипевшими в них страстями и радостями, и — раз! — их нету. Письма же — это окаменевшие страсти и радости человеческие, написанные прямо по следам живых событий.

Из поэтического тетради Юрия Бровкина

ПЕРЕЧИТЫВАЯ СТАРЫЕ ПИСЬМА…

Наша жизнь ошибок не прощает.

Только как их в жизни избежать?

На отрезке, всем нам отведённом,

Мы не сможем вмиг их исправлять.

Лишь тогда, когда всё утрясётся,

И не нужно будет нам спешить,

Мы вернёмся к нашей переписке

И поймём, а стоило ли жить!

Память о годах, давно прошедших,

В письмах властно ведёт меня вспять.

В них я прежней, знакомой дорогой

Снова, юный, могу прошагать.

Пусть уже и обувь стопталась,

Пусть уже и память не та,

Но встаёт пред моими глазами

Прожитых лет красота.

Пусть я где-то слегка удивляюсь,

Пусть я где-то слегка удивлён —

В письмах тех, написанных мною,

В юности был так… смешон.

Может, был порою наивен?

Спросим… К чему уж гадать?

Ведь ничего не исправить,

Жизнь не вернуть уже вспять.

А ещё сохранилась моя обширная переписка с организациями и редакциями газет. Наше время на такую эпистолярную активность было более чем продуктивным. Если у кого-то темой писем в редакции газет и журналов чаще всего становились какие-то житейские тяжбы, то я много переписывался с ними и самими ведомствами более всего и прежде всего по вопросам творческим. Я всегда был человеком пытливым и созидательным — Бог сподобил меня к этому.

Кстати, давным-давно ушла эта практика — писать письма в газеты. Да и сами периодические издания в массе своей приказали долго жить. Всё, что осталось сегодня, — это написание мимолётных комментариев в лентах социальных сетей. Зацените, как изменилось время. А то ли ещё будет!

В редакциях тогда неспроста сидели внушительные отделы писем и вели большую, кропотливую работу с каждым, кто обращался. Переписывался по творческим вопросам я много, и вот лишь некоторые примечательные примеры этой панорамы лет.

Переписка лет студенческих

Отдельный пласт — моя студенческая переписка. Старые конверты сохранили на себе адреса, теперь уже почти позабытые: Пятигорская, 8; Петропавловская, 9… Пятигорская — это улица на Северном посёлке Новосибирска. Оттуда я добирался в самый центр города на трамвае. Помню, как ехавший однажды со мною старик образно и метко охарактеризовал этот неблизкий маршрут: «Девятый день, десятая верста». Я прожил там на квартире около года у наших односельчан, которые переехали из родного села в город к сыну.

Позже я связал свою судьбу с легендарным заводом «Сибсельмаш». Жил в заводском общежитии для инженерно-технических работников, совмещая учёбу с ночными дежурствами в качестве вахтёра. На последнем курсе перебрался в общежитие в самом центре города, где мы делили комнату с моим верным другом Виктором Фоминым. Витя потом ещё некоторое время успешно работал на «Сибсельмаше» начальником отдела снабжения. Тамара Пономарева, моя однокурсница, спустя годы с искренним удивлением вопрошала меня в нашей теперешней переписке: «Володя, да каким ураганом тебя вообще в Нархоз занесло?». Действительно, ураганом…

Переписка с Чимкентом

Целая пачка писем адресована в Чимкент — в уютный маленький домик на улице Парковой, давно уже переименованной новыми властями на суверенный лад. Я прожил-то там, если разобраться, не так уж долго, но какая же это была невероятно спрессованная событиями жизнь! Диву даёшься, сколько всего там со мной произошло. Недаром я потом посвятил тем годам целую литературную эпопею под названием «Сары-Сарайск» и написал одну из книг этого задуманного трёхтомника.

Тогда я работал в институте «Союзгипрорис», слава о котором гремела на весь Советский Союз. На всю огромную страну таких учреждений было всего два: наше в Чимкенте и ещё одно на Кубани. Мы тесно сотрудничали с ЧПО КПО — более чем успешным предприятием, производившим мощные дугостаторные прессы для монетных дворов страны. Я трудился там архитектором, проектировал самые разные заводские строения и объекты инфраструктуры. Включая новый Дворец культуры, в здании которого впоследствии разместился Театр оперы и балета.

К моему счастью, в городе тогда ощущался острый дефицит профессиональных архитекторов. Кадры восполнялись по-разному — например, в нашей группе проектировщиком работала молодая женщина с Украины, окончившая лишь художественное училище. А у меня к тому моменту уже имелся солидный багаж практики, наработанный в сотрудничестве с Новосибирским институтом прикладной геодезии, чертежи в личном архиве и даже газетные публикации, посвящённые сохранению уникального деревянного зодчества Сибири. Было что показать в отделе кадров, поэтому в институт меня взяли, что называется, влёт и без лишних разговоров.

Трудно предугадать, как повернулась бы моя стезя и насколько высоко я смог бы вырасти как зодчий, останься я там насовсем. Но как мощный жизненный трамплин тот чимкентский период стал определяющим для всей моей последующей судьбы.

Среди этих писем до сих пор лежит пожелтевший эскиз административного здания совхоза «Целинный», который я тогда лично проектировал. Наш институт тогда полностью вёл проектирование всех новостроек в нескольких крупных рисосеющих массивах в районе Чардарьинского гидроузла. Работы на этой ниве была тьма-тьмущая. Рисунок фасада я в своё время выслал родителям в деревню — просто для того, чтобы они наглядно представляли, чем именно занимается их сын, уехавший в такой тревожно-далёкий азиатский город. Сколько же я за свою архитектурную практику перерисовал таких домиков!

Письмо из Союза писателей

Ещё один конверт — из краевой писательской организации. В нём сообщалось, что решением бюро меня направляют на Всероссийский семинар прозаиков, который должен был состояться в декабре 1987 года в Минске. Сегодня затрудняюсь сказать, почему в официальном извещении семинар был назван Всероссийским, хотя проходить ему надлежало в Белоруссии. Но определённо могу утверждать, что там у меня были хорошие шансы достойно себя зарекомендовать — судя по практике тех лет, именно это чаще всего и случалось с молодыми авторами на мероприятиях подобного масштаба.

Как знать, как знать! Результатом той поездки могла стать публикация в центральной периодике, издание книги в столичном издательстве и рекомендация к принятию в Союз писателей СССР. Я деятельно готовился, не желая ударить в грязь лицом. Волнений было много, ставки для меня тогда стояли более чем высокие. Везти я собирался прозу из будущей книги «Корова на Луне».

Подобные семинары в то время решали судьбы нашего брата. Кто знает, как повернулась бы моя жизнь, но семинар не состоялся — его почему-то в самый последний момент отменили. И карьера прозаика показала мне тогда внушительную фигу. Впрочем, в открывшейся панораме лет я всё равно находил отдушину, отрываясь на всю катушку в многотиражках, которые тогда росли тут и там как грибы после дождя.

Переписка с журналом «Литературная учеба»

Сохранились письма от заместителя главного редактора журнала Александра Вениаминовича Неверова. История наших взаимоотношений была крайне любопытной. В своё время, на семинаре молодых литераторов Сибири в Новосибирске в 1982 году, столичные мэтры (и Неверов в их числе) распушили меня в пух и прах как последнего графомана за рукопись тех самых рассказов «Корова на Луне». А спустя некоторое время книга с этим названием успешно вышла в свет.

Что до Неверова, то он впоследствии своё мнение обо мне извинительно переменил. Писал моему коллеге Анатолию Кириллину: мол, дескать, с Бровкиным мы маху на семинаре дали. И через него же попросил, чтобы я выслал что-нибудь из своих новых работ в Москву. У нас завязалась переписка, маячила перспективная публикация нескольких рассказов. Мне кажется, они тогда даже что-то у себя напечатали, но авторского экземпляра я так и не получил, поэтому результата в глаза не видел.

Из поэтической тетради Юрия Бровкина

ОБРЫВЫ СУДЬБЫ

Путь, по которому шел я —

Сам я его выбирал.

Может, счастливей дороги,

В юные годы не знал.

Пусть попадались обрывы,

С разной, порой, крутизной —

Письма свои почитаю —

Да помашу головой:

Были порой неудачи —

В них я никого не виню.

Жизнь продолжается дальше,

Ту, что люблю и ценю.

Уж ничего не исправить,

В жизни и не изменить…

Их еще раз прочитаю —

Чтоб никого не корить.

Переписка с уфимским клубом эсперанто

Именно с этого клуба когда-то и началась моя огромная международная эпопея. Я вел активную переписку с корреспондентами и единомышленниками по увлечению из разных, преимущественно социалистических стран, общаясь на искусственном языке эсперанто. Помню, как с увлечением ходил на посиделки местных эсперантистов, которые собирались в университете.

Всё это оборвалось в начале девяностых годов, когда огромную страну заштормило и всем нам стало попросту не до писем. Однако от той поры в моих коробках до сих пор хранится внушительный интернациональный архив.

Переписка с «Молодёжью Алтая»

Множество писем связывает меня с редактором этой газеты А. Клейном, с которым мы дискутировали по вопросам сатиры и юмора на страницах молодёжной печати. С «Молодёжкой Алтая» меня вообще соединяли давние, почти родственные узы. Именно там я когда-то опубликовал свой самый первый юмористический рисунок. Я был дружен с замечательным художником издания Зимелем Горфинкелем, ходил в литературную студию под руководством поэта Владимира Казакова. В этой редакции мы с моим верным другом Михаилом Русаковым в ту пору буквально дневали и ночевали.

Сотрудничество продолжалось долго и плодотворно, в том числе и после моей службы в армии. Пару раз я даже получал от газеты призы за свои карикатуры. Одним из таких трофеев стала книга Александра Родионова о великолепном деревянном зодчестве Алтая. С самим Родионовым близкими друзьями мы не были, хотя часто пересекались в Союзе писателей и на творческих семинарах, когда он ещё даже не имел статуса профессионального литератора.

Зато мне врезалась в память наша встреча в его последний год жизни. Помню, мы столкнулись в Барнауле по соседству с бюстом Фролову, напротив редакции, и долго-долго стояли на улице. Поговорить нам было о чём: увлечённо спорили о деревянной архитектуре, а потом перешли на историю революции барымтачей в Туве в 1912 году и обсуждали специфику этого скотокрадческого промысла у кочевых народов.

Переписка с Союзом художников

В сентябре 1986 года в Москве гремела Всероссийская выставка сатиры и юмора, организованная по линии Союза художников России. Я не остался в стороне, принял в ней деятельное участие и выслал в столицу свои графические работы. После закрытия экспозиции все рисунки мне аккуратно вернули обратно. Официальные письма и уведомления об этом ярком событии в моей творческой биографии тоже бережно подшиты в архивные папки.

Журнал «Советский экран»

Особое место в архиве занимают письма от Олега Теслера. Именно этот выдающийся карикатурист в своё время дал мощный толчок всей моей сатирической эпопее рисования. Сам Теслер, будучи в середине шестидесятых годов студентом Кораблестроительного института в Ленинграде, активно публиковался в чрезвычайно популярном тогда журнале «Смена». Разглядывание, изучение и искреннее обожание его графических работ когда-то и пробудили во мне художника.

Близких связей между нами не сложилось, но от Олега Теслера осталось несколько писем, написанных спустя годы, когда он уже работал главным художником культового советского журнала «Советский экран» в Москве.

Переписка с Шипуновским райкомом КПСС

В этих бумагах отразились мои контакты с Георгием Ивановичем Никулиным — секретарём райкома, а впоследствии директором районного краеведческого музея, известным краеведом и автором фундаментального исторического труда «Здесь мы живем».

Мы активно переписывались по поводу возведения памятника партизанам на месте ожесточённого боя, произошедшего в августе 1919 года между сёлами Урлапово и Зеркалы. Именно благодаря моей личной инициативе этот монумент тогда был спроектирован, установлен на месте исторического сражения и благополучно стоит там до сих пор.

Из поэтической тетради Юрия Бровкина

ОСЕННИЙ ДОЖДЬ

Дождь в окошко стучит, барабанит,

Словно просит хозяин — пусти!

Долго будет? А кто его знает?

Если поздний — до вечера жди!

Ранний если, то дождь до обеда,

Есть примета у нас на Руси,

А не веришь в такую примету,

Запасись тут терпеньем и жди.

Не спеша растопи в доме печку,

Да согрей на плите кипятка,

По простым по обычаям нашим,

Чтобы чувствовал запах дымка.

А шиповник, что есть под рукою,

Ты потом кипятком завари.

Об одном лишь тебя попрошу я,

Часто в доме моём — не кури.

Не спеши, чай пускай настоится,

И почувствуешь божеский вкус.

А когда жажда вдруг утолится,

То печаль притупится и грусть.

И хотя дождь сильней барабанит,

Знать, уж так быть судьбе суждено,

Занавеской закроем окошко,

Да сыграем с тобой в домино.

Мы отложим дела все на утро,

Ведь оно, как всегда, мудреней.

Кипятком отогретые души,

Станут ближе еще и родней.

Самое сокровенное

Огромная, неоценимая переписка осталась от тех незабываемых лет. Перебираю старые конверты с трепетом — их действительно много, и из этого могла бы получиться хорошая, большая статья.

Прежде всего, это длинные, обстоятельные письма от папы и мамы. У истоков нашей семейной переписки стоял наш отец — чтобы знали, он в своей трудовой крестьянской жизни вел на производстве строгий бухгалтерский учет. Все бумаги в папках аккуратно подшивались и сдавались далее в архив. Брат Юрий принял от папы эту эстафету, в жизнь его идеи воплотив. Только теперь, сквозь призму прожитых лет, по-настоящему понимаешь, скольких трудов, душевных сил и забот стоило родителям вырастить нас и крепко поставить на ноги. Диву даёшься этой родительской самоотверженности. Низкий им за это мой сыновний поклон.

Рядом лежит основательная, частая переписка с братом Юрием. В этих строчках живой хроникальной лентой отразились его студенческие годы в Павловском сельскохозяйственном техникуме, армейские будни в мотострелковой дивизии посреди монгольской пустыни Гоби и последующая работа в родном хозяйстве — прославленном на всю страну колхозе имени Кирова. На конвертах тех лет до сих пор отчетливо виден обратный адрес: «РП Павловск», где течет речушка Касмала. Из этой детской и юношеской поры его жизнь широкой дорогой пошла во взрослую.

Позже Юра учился на заочном отделении в Омском ветеринарном институте, и я в меру сил помогал ему чем мог. Не только писал за него различные контрольные и рефераты по философии, микробиологии и иностранному языку, но однажды даже вспомнил свою архитектурную практику — соорудил для его учебного проекта огромный, детализированный макет корпусов колхозной молочно-товарной фермы из обычного картона и бумаги.

В родительских и братских письмах — россыпи драгоценных деталей давно позабытых событий. Вот в одном из пожелтевших листков брат вскользь рассказывает о поездке отца в начале семидесятых годов на лечение в Ялту. В то время это было огромной семейной историей, а теперь, когда многих близких уже нет в живых, эта деталь всплывает из памяти, закрывая собой образовавшийся провал лет.

Как без волнения читать эти родительские строки? Папин почерк, ровный и красивый, всегда радовал мой глаз. Строки мамы отличались неизменной лаской, материнской нежной добротой. Их мнения и советы были для нас настоящими инструкциями по жизни, родительской подсказкой, которая очень помогала нам на жизненном пути — это я признаю даже сейчас. Жизни и доброте они нас учили всегда, учили любить свою Родину.

Письма — удивительная вещь. Человека нет, а его почерк, мысли, стихи и сиюминутные радости остаются с нами навсегда, напоминая о том, что всё в этой жизни начинается с чистого листа.

Владимир Бровкин