Что до меня, то от вакханалии нынешних дней и полуобморочных сетевых комментариев я спасаюсь в интернете — путешествую по Северам. Благо всемирная паутина даёт в этом отношении прекрасные возможности. Беру на карте точку, изучаю всю её географию и разом смотрю весь видео- и аудиоряд следом. Таким образом за последнее время я объездил всю Чукотку, Якутию, Эвенкию, Магаданский край и север Иркутской области. За это интернету, несущему в своих водах сегодня столько всего и всякого, кланяюсь в пояс.
Кроме того, въедливо читаю национальных северных авторов. Вот дочитываю том повестей якутского классика Софрона Данилова, дотошно вникая в местный быт и психологию северных народов, подкрепляя всё это своими заочными экспедициями. В лентах же, если и пишу комментарии, стараюсь придавать им литературный вид, а многие материалы публикую у Брагина на сайте «Москва — город солнца» — он наших авторов печатает охотно.
В молодости я зачитывался Олегом Куваевым, а сегодня с неменьшим интересом читаю Вашу северную одиссею. Почему-то раньше я считал, что Вы были профессиональным политработником, а Вы, вот неожиданность, оказались рыбаком-промысловиком! В этой связи у меня вопрос: не пересекались ли Вы там, на Севере, с Куваевым? Если пересекались, это стало бы прекрасной деталью к его биографии и поводом для очень интересного рассказа.
Из наших, алтайских писателей только у Виктора Попова был магаданский роман, который он публиковал в «Алтайской правде». Практика для наших газет по тем временам неслыханная. Я жил некоторое время в Средней Азии — там публикация романов и повестей с продолжением была нормой, но не у нас. Лишь в начале 90-х редактор Юрий Майоров расщедрился и пошёл на такой газетный экспромт с романом Попова. Правда, произведение это — годы к тому обязывали — вышло в духе тех лет политизированным, хотя сам автор в послевоенное время работал корреспондентом в тамошней областной газете.
Справки ради я заглянул в электронные архивы, чтобы освежить вехи Вашей северной биографии, и перед глазами встала настоящая хроника трудового подвига — без тени кабинетной романтики. Конец 1959 года: компания молодых специалистов добирается из Находки в Магадан на теплоходе «Александр Можайский» с билетами второго класса. Четверо суток в пути, ночной проход через пролив Лаперуза, а через четырнадцать часов — вход в Нагаевскую бухту, где суровые сопки контрастируют с белокаменными городскими домами. 1961 год: командировка по Колымской трассе к отдалённому комбинату в заливе Шелихова. Нужно собрать на складах дефицитные запчасти, агрегаты, дизели и технику для отправки морем, а штатный грузовик стоит в капремонте в посёлке Спорном, за 440 километров в сторону Якутии. Доверенность на себя, инструменты в руки — и вперёд по перевалам, где уже лежит снег и подстерегает гололёд.
А следом — конец 1960-х и строительство рыбзавода на острове Недоразумения. Пустынный остров в двадцати километрах от Магадана, который пришлось обживать с нуля: утеплённые палатки, сарай для дизель-генератора, брезентовые рыбозасолочные чаны, пирс, рыбонасосы и прожекторы. Работа не по часам, а по таблице приливов и отливов: пришла баржа с солью — у бригады есть всего пять-шесть летних часов, чтобы вручную разгрузить минимум сто тонн. Зато база оправдала себя сполна, перехватывая рыбаков с уловом прямо в районе лова. В Ваших записях цепляет именно эта атмосфера тяжёлой практической работы на пределе человеческих сил, где каждый день — вызов.
На фоне этой суровой и честной правды прошлого особенно остро воспринимаются гримасы нашей сегодняшней цифровой реальности. Блаженны те, кто веруют, но сколь же неслыханно много искушений дарит всякий новый технологический и экономический уклад! Средневековье такого и представить себе не могло даже в самом благостном сне: чтобы кто-то из блаженных и юродивых заседал в высоком представительном органе, блистал на подиуме славы и бешеных денег или вещал на многотысячную аудиторию в цифровых сетях. А вот поди ж ты! Теперь юродивые и иже с ними, некогда обитавшие сиро и убого на папертях, все разом токуются и толкутся тут как тут. Нечто очень ценное по этому поводу было сказано у Бориса Пильняка. Занятный был писатель. При всём своём интеллекте он пытался жить так, как знал и умел, и собственное мнение имел — оттого и век его вышел таким грустным.
Меняется и сама механика большого мира. Первозданная красота классической марксовой формулы Д — Т — Д’ стремительно и пафосно сменяется сегодня, во время очередного передела мира на лету, на новую формулу: С — Т — Д, где С — это сила как самый основательный и окончательный аргумент в разговоре со всякой подмандатною территорией. Если сказать об этом просто, схема выглядит так: уральского склада умелец из Мексики Бенито (интернет его фамилию почему-то помнит плохо, путая то ли с Санта-Анной, то ли с Хуаресом) уступает соседу Техас, и тот становится «историческим наследием» покупателя. Тот же самый деятель, помнится, в своё время пол-Мексики «протанцевал», став при этом — вот нам закладка в книге истории — разом и славой, и гордостью своей страны.
Мы же, не будучи простаками, играя на струнах справедливости, способствуем полному суверенитету такой территории. А почему бы и нет? Сан-Франциско когда-то был русским городом, мы в том полушарии люди не чужие, а уж про Аляску и вовсе тактично помолчим. Ибо без нашей справедливости планета неминуемо сойдёт с орбиты. Добившись суверенитета, мы содействуем какой-нибудь национально-освободительной заварушке против вчерашних покупателей, а затем, доведя этот суверенитет до точки кипения и восторга, оформляем его кому-нибудь из наследников как бы презентом «за красивые глазки». Вот вам и вся политэкономия. И ни к какому Альберту Эйнштейну ходить не надо, чтобы расшифровать это в понятиях теории относительности.
Всё это — симптомы смены эпох. Традиционный пролетариат был продуктом технологического уклада своего времени, чего сегодня в массе своей почти никто не понимает. Массовое же сознание нового уклада порождает совершенно иную человеческую общность, которая своим масштабом затмит все прежние представления об общественном сознании и его противоречиях. Да и о самом социальном инстинкте как таковом, который скоро начнут воспринимать чуть ли не как нездоровье или атавизм.
Именно отсюда растут сегодняшние страхи перед искусственным интеллектом. ИИ и общественное сознание — как минимум не синонимы. Нам же рассказывают страшилки, которые в прежние времена назывались банальной и наукообразной пропагандой, а лекции о международном положении в устах нынешних блогерствующих — день уже вчерашний и порядком прискучивший.
Никакой жути, которую рисует блогерское сообщество, в самой технологии по определению нет. Всё дело в том, какой социальный инстинкт движет тем или иным сознанием. У искусственного интеллекта социального инстинкта нет и быть не может — заложить в него хищнический, потребительский алгоритм способен только человек и только со злым умыслом. ИИ — друг человека. Просто в данном случае каждый судит по себе, перенося на машину собственные страхи и пороки. Ведь главное различие проходит не между человеком и алгоритмом, а между Человеком — таким, как те колымские труженики с острова Недоразумения из Ваших воспоминаний — и его нравственной противоположностью. И об этом нам всем стоит помнить, куда бы ни двигался наш мир.