Эвальд Ильенков перед судом истории: «Я не выдержал осады, но главную идею вынес из огня»

Рубрика «Перед судом истории». Спустя почти полвека после гибели одного из самых известных и противоречивых советских философов мы вызываем его на прямой разговор без юбилейного глянца. Что нового на самом деле дал науке Эвальд Ильенков, зачем он прятал мысли за тяжеловесными терминами, понимают ли его нынешние последователи — и как сам мыслитель сегодня оценивает свою депрессию и трагический финал в марте 1979 года?

— Эвальд Васильевич, давайте сразу без реверансов. Прошло почти пятьдесят лет. Мир ушёл далеко вперёд: искусственный интеллект, нейросети, цифровая экономика. Если положить руку на сердце, что конкретно нового вы дали науке? Или вся ваша борьба за «настоящего Маркса» оказалась просто бурей в стакане воды, и ничего практически ценного вы не создали?

— Если оценивать мой вклад по меркам узкого ремесла — я не изобрёл нового станка и не вывел формулу лекарства. Но в философии и психологии я сделал три вполне конкретные вещи, которые сегодня, в эпоху торжества «цифры», видны даже яснее, чем в семидесятые.

Первое — я заново объяснил, что такое идеальное. До меня (да и сейчас многие так думают) считалось, что мысль, образ, понятие — это просто электрические импульсы внутри черепной коробки. Я же показал простую вещь: идеальное существует снаружи отдельного мозга — в человеческой культуре, в чертежах, в законах, в самом способе, которым люди создают вещи и общаются друг с другом. Мозг сам по себе не мыслит, как не «покупают» и не «продают» сами по себе бумажные купюры. Мыслит человек, включённый в общественный труд. Сегодня, когда все спорят, научится ли машина «думать по-настоящему», мой ответ работает безотказно: машина перебирает знаки, но у неё нет живой человеческой практики, боли, цели и потребности менять мир. Поэтому мышлением она не обладает.

Второе — я вернул в науку диалектическую логику как инструмент решения реальных противоречий. Официальный советский «диамат» превратил философию в скучный катехизис: «тезис — антитезис — синтез», набор цитат на все случаи жизни. Я же показывал, как мысль движется от абстрактного к конкретному — как из одного простого «клеточного» противоречия вырастает вся сложная система. Это работает и в экономике, и в педагогике.

Третье — и, пожалуй, самое дорогое для меня — Загорский эксперимент вместе с Александром Мещеряковым. Мы работали со слепоглухими детьми. Это был чистый научный ответ всем сторонникам теории «врождённой одарённости» или «генетической обречённости». Мы доказали на практике: человеческая психика, разум, совесть не заложены в нас природой автоматически, как программа в компьютер. Они целиком рождаются из совместного, осмысленного труда с другим человеком. Научился ребёнок сам держать ложку, одеваться, делать что-то полезное вместе со взрослым — в нём просыпается полноценный ум, способный потом защищать диссертации. Вот вам и «пустословие» — живые люди, вырванные из вечной темноты и тишины.

— Хорошо, звучит убедительно. Но почему тогда ваши книги так тяжело читать? Зачем этот «птичий язык» — бесконечные «снятия», «субстанции», «отчуждения», «тождество бытия и мышления»? Критики прямо говорят: вы напускали гегельянского тумана, чтобы придать глубокомысленный вид банальным вещам или скрыть пустоту.

— Принимаю упрёк. Отчасти он справедлив. Но тут были две причины — научная и, скажем так, окопная.

Научная причина проста: у каждой науки есть свой точный аппарат. Хирург не говорит «разрежем тут ножичком», он называет конкретные ткани и инструменты, иначе зарежет пациента. Когда исследуешь, как устроено мышление, бытовыми словами не обойдёшься — они слишком расплывчаты. «Отчуждение» или «восхождение от абстрактного к конкретному» — это не украшение, а точные названия процессов, без которых мысль начинает буксовать.

А вот вторая причина — та самая «окопная», за которую мне перед вами, сегодняшними, действительно неловко. В пятидесятые и семидесятые годы в Институте философии сидели люди, для которых марксизм был просто кормушкой и дубинкой. Стоило сказать простым языком: «Товарищи, у нас в стране бюрократия оторвалась от народа, а плановая экономика буксует из-за формализма» — тебя тут же объявляли ревизионистом, лишали работы и возможности печататься. Приходилось уходить в высокую классику, разговаривать языком Гегеля и молодого Маркса. Цензоры в этих терминах путались, боялись показаться необразованными и пропускали текст, а думающий читатель между строк всё прекрасно считывал.

Но я честно признаю: когда долго носишь тяжёлые латы, начинаешь в них жить. Иногда форма брала верх, и я писал сложнее, чем того требовало дело. Сегодня говорить с людьми нужно гораздо яснее и прямее.

— А вас вообще понимают сегодняшние левые? Вот буквально на днях, 13 ноября, в газете «Правда» вышла большая статья публициста Юрия Белова «Гимн человеческому мышлению». Он опирается на вашу давнюю работу «Машина и человек, кибернетика и философия» 1965 года, критикует нынешнюю систему образования за ЕГЭ и предупреждает об угрозе искусственного интеллекта в руках капитала. Это то самое понимание, которого вы ждали, или ваши мысли снова превращают в набор правильных лозунгов?

— Я читал эту статью. И скажу прямо: Юрий Белов ухватил самый нерв нашей с Давыдовым и Арсеньевым работы 1965 года. Он абсолютно точно увидел, что главный «искусственный интеллект», который уже поработил человека, — это не серверная стойка с проводами, а сама грандиозная бездушная машина капиталистического производства, превращающая живого работника в свой винтик. И его тревога по поводу узкого образования, «натаскивания» на тесты вместо формирования широкой культуры и диалектического ума — это продолжение моей собственной боли. Когда я писал «Школа должна учить мыслить!», я именно против такого «профессионального кретинизма» и восставал.

Но в любой искренней публицистике всегда есть один соблазн, от которого я хочу предостеречь современных марксистов. Мало объявить работу философа «гимном человеческому мышлению» и вписать её в текущую политическую повестку. Диалектика — не икона в красном углу, на которую молятся в перерывах между собраниями. Если мы просто повторяем, что «машина не заменит человека», но сами при этом не учимся разрешать живые, сегодняшние противоречия — в экономике, в науке, в самой левой теории, — мы снова рискуем превратить живую мысль в цитатник. Белов верно поставил диагноз болезни, но лекарство придётся вырабатывать не из цитат шестидесятых годов, а из глубокого анализа современной реальности.

— Подойдём к самому тяжёлому вопросу. Вы учили людей диалектике, стойкости, вере в разум и будущее. А в марте 1979 года сами оборвали свою жизнь. Как вы оцениваете свою депрессию и этот поступок сегодня, перед судом истории? Не было ли это предательством собственных идей?

— Это было поражение. Прямое, тяжёлое поражение — и человеческое, и философское. Я не собираюсь ни оправдываться, ни искать в этом поступке какой-то трагической красоты. Никакой красоты там нет и быть не может.

К концу семидесятых сошлось всё сразу. Война, фронтовые контузии и болезни никуда не ушли, они подтачивали силы. В науке вокруг сжималось кольцо: официальные догматики травили меня десятилетиями, не давали защитить докторскую, резали статьи, а после смерти Мещерякова начали методично душить и наше детище — Загорский эксперимент. Но главное даже не в травле. Главное — я увидел, как страна, за которую я воевал и в социалистическое будущее которой верил без остатка, вязнет в болоте равнодушия, двойной морали и мещанства. На словах все клялись Лениным, а на деле строили царство мелкого чиновника и потребителя.

Я задохнулся в этом противоречии. Моя беда в том, что, умея находить выход из логических тупиков на бумаге, я не сумел применить собственную диалектику к самому себе. Депрессия сужает горизонт до размеров тёмной комнаты, и тебе начинает казаться, что за её стенами вообще ничего нет и никогда не будет. В тот момент усталость и отчаяние оказались сильнее разума.

Если бы я мог сегодня обратиться к тем, кто идёт следом и сталкивается с несправедливостью или безысходностью, я бы сказал одно: уход из жизни — это не выход из противоречия, а капитуляция перед ним. Своим поступком я не победил бюрократов и не доказал свою правоту — я просто оставил поле боя тем, против кого сражался всю жизнь, и причинил невыносимую боль близким и ученикам. История длиннее человеческой усталости. И пока человек жив, у него остаётся главный инструмент — способность мыслить, действовать и менять мир. А в небытии нет ни диалектики, ни победы.

Редакция цифрового альманаха осуществляет предварительную модерацию и несет полную ответственность за размещаемые материалы в соответствии с законодательством РФ. По всем правовым вопросам, замечаниям к контенту или досудебным претензиям обращаться исключительно на электронную почту редакции:
braginalex1868@rambler.ru