Предельно точные слова о моём друге Николае Баранове, которого с нами не стало 7 июля этого года, сказал мой брат Юрий, недавно побывавший на нашей малой родине — в посёлке Объездной. Эти слова поднимают градус моей ответственности за всё, что я должен сказать ниже о нём.
На малой родине моей
Я вновь сегодня очутился.
И в Чкаловском пруду мой конь
Два раза воды успел напиться.
Где дом наш был, я постоял.
А сердце ныло, словно рана.
Берёзам‑сёстрам я сказал,
Что умер Николай Баранов.
О том, что его не стало, мне сообщила в «Одноклассниках» Людмила Колодкина, живущая в Бердске. Она сказала о нём предельно просто и ёмко — точнее ничего и не добавишь: «Грустно и больно! Золотой был человек: спокойный, рассудительный, справедливый, честный, толковый, к людям уважительный. Таким был наш объездновский друг. Царствие Небесное тебе, Коля».
Я же попробую тут ниже восстановить только событийную канву его биографии — без пафоса, но и не упустив того, что делало его именно им.
Родился Николай 2 января 1949 года в посёлке Федуловка, что когда‑то стоял над логом на дороге, ведущей из нашего посёлка в Родино, в тогдашнее Молотово. Там он знал Александра Гребенюкова — того самого, кто до переезда Барановых в Объездной работал в Федуловке бухгалтером, а потом и сам перебрался в наш посёлок. Эту маленькую деталь я узнал от самого Николая — и она почему‑то запомнилась: в наших краях все друг друга знали, и судьбы переплетались незаметно, но крепко.
В 1954 году Барановы переехали в Объездной и поселились на усадьбе Дмитрия Петровича Сидорова. Тот, работая комбайнёром в МТС в Молотово, как раз перевёз туда свой дом. Барановы же купили дом в Порожнем и тоже перевезли его в посёлок. Мы с ними жили на одной улице, через пару дворов друг от друга, и детство наше шло бок о бок. Я до сих пор помню тот особенный запах лета в Объездном — пыль от дороги, скошенную траву, дым от печей по вечерам. И рядом всегда был Коля: не шумный, не стремившийся быть в центре, но надёжный — тот, на кого можно положиться.
Перед переездом в наш посёлок он пару лет жил у своих дедов Барановых в Алма‑Ате: они переехали туда после войны, а до этого жили в Зеркалах. Со слов самого Николая, род Барановых — воронежский, и в этих семейных рассказах всегда чувствовалась крепкая связь поколений.
Среднюю школу он, как и я, закончил в Родино — в одном классе с моим урлаповским соседом Иваном Петровым. В те годы школа в Родино была для ребят из окрестных посёлков общим пространством взросления: долгие дороги туда и обратно, общие контрольные, школьные вечера, где деревенская серьёзность соседствовала с подростковой весёлостью.
После школы Николай не стал поступать в институты. В 1966 году он остался в посёлке и до армии пару лет работал электриком в бригаде № 6. В электрики он пошёл по отцовской линии: отец его был в посёлке мастером на все руки и славился как толковый специалист, и сын перенял от него не только навыки, но и отношение к делу — основательное, без лишней суеты.
Потом его призвали в армию в тот же год, что и меня. Он служил в авиации на Дальнем Востоке, где‑то около Хабаровска, а учебку проходил в Советской Гавани. В письмах тех лет он редко говорил о службе напрямую, больше делился бытовыми деталями: о холоде, о долгих переходах, о том, как в редкие свободные минуты удавалось посидеть с книгой или написать письмо домой. И в этих мелочах проступал всё тот же спокойный, надёжный характер.
Вернувшись из армии, Николай женился на Валентине Сериковой, девушке из нашего же посёлка. Поначалу они поехали жить в Барнаул, но прожили там всего несколько месяцев: Барнаул тогдашний им явно не приглянулся — шумный, чужой, не дававший того ощущения укоренённости, к которому они привыкли с детства. И они уехали в Алма‑Ату, где и прожили вместе всю жизнь.
Поначалу жили в небольшой избушке около ТЭЦ, над логом, — её купили в складчину родственники. Скромное жильё, но в нём было главное: тепло, уют и чувство, что они строят свой собственный мир. Позже переехали в центр города, неподалёку от цирка и улицы Абая, в квартиру, которую Николай получил от завода.
Всю жизнь он проработал простым рабочим на известном тогда в Алма‑Ате заводе имени Кирова. Сначала электриком, а потом освоил специальность сварщика, став специалистом по аргонной сварке. На заводе его ценили: к нему обращались, когда требовалась особенно точная и ответственная работа, и он никогда не подводил.
А в 1976 году я оказался в Алма‑Ате по работе: меня отправили отвезти планшеты в Госстрой республики. Остановился в гостинице «Два богатыря» неподалёку от памятника Абаю. Сделав все дела, разыскал через «Горсправку» адрес Николая. Но по указанному адресу он не жил, а был только прописан. Родственник, старичок с зеркальскими корнями, повёз меня поздно вечером на другой конец города.
Непритязательный домик нависал над логом, а на той стороне, в сумраке, словно в кадрах фильмов Тарковского, которых я тогда боготворил, дыбились громадами трубы ТЭЦ. Хозяев дома не было. Мой попутчик, покрутившись туда‑сюда, уехал, а я остался один на окраине незнакомого города, в холоде и темноте. На часах было уже одиннадцать.
И вдруг вижу — они идут. Оказалось, они ходили в кино на последний сеанс. Радости нашей не было предела. Я с облегчением вздохнул: что бы я делал в ту ночь на окраине чужого города — не знаю. А тут — знакомое лицо, родной голос, и сразу всё стало проще.
Мы проговорили почти до утра. Николай всё старался меня чем‑нибудь угостить, хоть и жили они скромно, а я рассказывал про Барнаул, про работу, про то, как тянет иногда обратно, в наши края. И в этих разговорах не было ни суеты, ни показного интереса — просто два человека, выросших на одной земле, делились тем, что на сердце.
На следующий день были выходные, и он провёл меня по всем знаковым местам города. Мы поднялись к Медео, и вид оттуда, с высоты, над городом и горами, будто сразу ставил всё на свои места. Сходили в фотоателье и сфотографировались. Осталось от той встречи это милое фото: не студийная парадность, а просто два друга, немного смущённые, но счастливые тем, что оказались рядом. Через пару месяцев его друг привёз снимок в Чимкент с оказией, вместе с письмом. Я до сих пор храню его: потёртый уголок, чуть выцветшие краски — но лица всё те же, молодые, полные надежд.
Из знаковых событий в его жизни стоит упомянуть и 1986 год: в мятежной Алма‑Ате Николай вместе с рабочими завода все трое суток стоял на площади, отражая натиск разъярённой толпы, вооружённой нарезанной арматурой. Он был там, в самом эпицентре, среди тех, кто не прятался за чужими спинами. Рассказывал об этом без гордости, скорее с горькой усталостью, будто сам до конца не мог понять, как люди, ещё вчера бывшие соседями и коллегами, вдруг стали друг для друга чужими и опасными.
Помнятся его рассказы о том, как несколько лет подряд в 80‑е годы он ездил на сельхозработы в какую‑то новообразованную область — садился за штурвал комбайна, словно возвращаясь к корням, к той самой земле, которая когда‑то кормила его родных. В этих поездках он будто заново находил себя, отдыхал душой от городской суеты и заводских будней.
В 90‑е, когда Казахстан по частям распродавал советское наследие, Николай пару раз ездил в Китай: его, как лучшего специалиста завода по аргонной сварке, ценили и уважали, к нему обращались за консультациями, просили оценить оборудование. И он, несмотря на смутное время и неопределённость, оставался верен своему делу.
Был ли он счастлив? И так ли уж всё в его биографии было гладко? Всматриваюсь, припоминаю… Да, наверное, не всё было гладко. Как у всякого человека, у него были свои беды и хлопоты, свои тихие горести, о которых он не любил распространяться.
У Николая отец ушёл из жизни рано — когда он отслужил в армии всего полгода. Эта потеря оставила в душе глубокую, хоть и не кричащую о себе рану. Он редко говорил об этом, но в его сдержанности, в умении молча принимать удары судьбы, наверное, и жила эта память о преждевременной утрате. Отец был для него мерилом мужской прямоты и трудолюбия, и когда его не стало, Николаю пришлось раньше времени повзрослеть.
Примерно такая история случилась тогда же и у другого нашего с ним друга — Владимира Никанорова: ранняя смерть сына стала тяжелейшим испытанием. От сына осталась внучка, а от неё — правнук и правнучка. И эта тонкая, но крепкая ниточка родства, эта преемственность поколений, наверное, помогала держаться, давала силы жить дальше.
Алма‑Ата, видимо, все эти годы и держала Николая именно такой семейной опорой: здесь были родные, здесь росла его семья, здесь он чувствовал себя нужным.
В последнее время он уже серьёзно болел, но разговор держал без всяких жалоб, не хотел никого тяготить своей слабостью. Где‑то в середине беседы проскальзывали планы: «Буду жить до восьмидесяти, ещё столько всего надо успеть…» — а потом, будто невзначай, мелькало и другое: «Да, наверное, пора уже и уходить…» И в этих противоречивых мыслях не было ни драмы, ни позы — просто тихое принятие того, что время берёт своё.
Судьба нам позволила в последние годы много поговорить по видеосвязи в «Одноклассниках». Пусть это были уже не долгие разговоры до утра, а короткие звонки, но в них всё равно слышался тот самый голос, тот же спокойный тон, который всегда помогал собраться с мыслями. Он много рассказывал мне о правнуках — о том, как они растут, какие у них привычки, как смешно произносят слова. В этих рассказах было столько тихой радости и гордости, что невольно и сам улыбался, слушая его.
Много прошли мы с ним в разговорах объездновских тропок‑дорожек: вспоминали, как бегали по этим улицам мальчишками, как пахло летом пылью и скошенной травой, как вечерами собирались у чьего‑нибудь крыльца и слушали взрослые разговоры. Запомнился его рассказ о том, как провожали в посёлке в армию моего одноклассника Павла Графова: шумная толпа, смех, слёзы матерей, напутственные слова, которые тогда казались пустыми, а теперь отзывались в памяти чем‑то очень важным и настоящим.
Многих мы тогда в разговоре вспомнили — тех, кто остался в родном посёлке, тех, кто разъехался по разным краям, тех, кого уже нет. Как и с Петей Ждановым, которого тоже уже, увы, нет. И теперь эти разговоры с ушедшими друзьями живут только в памяти, становясь чем‑то вроде тихого дневника души.
Ах, ещё бы потолковали! Ещё бы посидели, вспоминая и смеясь, и вздыхая, и снова смеясь над какими‑нибудь старыми шутками, понятными только нам двоим. Но тут пошла вся эта чехарда с WhatsApp и всей той прочей интернетовской связью: обрывались звонки, пропадал сигнал, экран гас в самый неподходящий момент. Эти технические помехи вдруг стали казаться почти символичными — будто сама судьба не давала нам наговориться.
А ещё был сон о том, что я был в Алма‑Ате проездом. Проснулся я с какой‑то странной, щемящей грустью: надо бы заехать, надо бы хоть на час заглянуть, обнять, посидеть рядом, просто помолчать вместе. И получается, по‑своему, она была как бы вещая — эта мысль, родившаяся во сне. Будто сердце уже знало, что времени остаётся совсем немного.
Через неделю я получил от Люды Колодкиной сообщение, что его не стало. А через пару дней после её сообщения в его аккаунте появилась коротенькая строчка, написанная уже внучкой: «Деда умер». Вот и всё. Два простых слова, в которых уместилась целая жизнь.
Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что жизнь Николая Баранова была не чередой ярких, броских событий, а ровной, надёжной дорогой, по которой он шёл спокойно и твёрдо, не сворачивая и не теряя достоинства. Он был из тех людей, чья ценность раскрывается не в громких речах, а в простых, будничных делах, в умении держать слово, в готовности встать рядом в трудную минуту, в способности просто быть настоящим.
Пишу эти строки, чтобы отдать последний долг — сказать о нём доброе слово, отстучать всё, что на сердце есть, на кнопочках клавиатуры. Пусть эти слова будут не громким панегириком, а простым, искренним рассказом о человеке, который умел жить честно и достойно, не требуя за это ни наград, ни особого признания.
Низкий тебе поклон, Коля. И вечная память.
