От Редакции:
В 2017 году, в год столетия Великой Октябрьской социалистической революции, на телеэкраны вышел сериал «Демон революции». Поскольку авторы этого сериала сразу заявили, что под «демоном революции» они понимают Троцкого (а вовсе не Ленина), то наш (советский) зритель с такой трактовкой истории охотно огласился. Дескать, Троцкий – действительно, «демон». Именно такие исторические знания мы вынесли из советской школы.
А я считаю, что в тот период мы должны были защитить Троцкого. Потому что Троцкий, Ленин и Октябрьская революция – неразделимы. Нападки на Троцкого в период Октябрьской революции – это нападки и на Ленина, и на Великий Октябрь. Защита идейно-политического наследия Троцкого есть одновременно и защита Октябрьской революции 1917 года. Так считает американец Дэвид Норт, издавший книгу на русском языке в защиту Льва Троцкого.
Также очень важно, снова поднимая на щит Льва Троцкого, не скатиться в обычный «троцкизм» — теорию отрицающую советский социализм и шельмующую Сталина. На наш взгляд, между подлинным Троцким и современным «троцкизмом» нет ничего общего.
***
Октябрьская революция 1917 года стала важнейшим событием во всей мировой истории и ее поворотным пунктом. Она открыла период сознательной интервенции рабочего класса в социальную жизнь с целью радикальной трансформации общества на основах пролетарской демократии и освобождения его от любых видов эксплуатации и угнетения.
Октябрь 1917 года был единственным прогрессивным способом преодоления неразрешимых противоречий русского общества, и в этом смысле он вырос на национальной почве. Но Октябрьская революция была не просто национальным событием. Она стала ответом на кризис всей мировой капиталистической системы. По меткому замечанию Троцкого, любые национальные особенности являются специфическим проявлением общих мировых условий.
Октябрьская революция 1917 года представляла собой, по существу, стратегический план реорганизации всего мира в интересах самых широких слоев трудящихся — как единственная жизнеспособная альтернатива империалистическому варварству, войне и разрушению, которые с такой безжалостностью проявили себя в двух мировых войнах.
Победа большевиков была обеспечена благодаря правильной перспективе — теории перманентной революции, сформулированной Троцким еще в эпоху русской революции 1905 года и ставшей результатом длительного интеллектуального развития в российской и международной социал-демократии. Поначалу отвергавшаяся Лениным, она была принята им весной 1917 года в виде Апрельских тезисов, чему способствовало тщательное изучение Лениным экономической природы империализма в годы Первой мировой войны.
Согласно теории перманентной революции, только пролетариат и его партия, ведя за собой широкие слои крестьянства, является силой, способной довести революцию против остатков феодализма в лице помещичьего землевладения и самодержавия до решительной победы. Но возникший новый революционный режим не сможет ограничиться одними буржуазными мерами, он будет неизбежно вторгаться в отношения частной собственности, переходя к реализации социалистической программы. Успехи на этом пути неотделимы от возможности опереться на новейшие технические достижения мирового хозяйства, что мыслимо лишь в условиях победоносных пролетарских революций в Европе.
Залогом успешности русской революции является ее расширение и поддержка в международном масштабе — в этом были абсолютно едины Ленин и Троцкий, ведя партию большевиков на завоевание власти в 1917 году.
Разработанная первоначально применительно к условиям России, теория перманентной революции имеет в современную эпоху универсальное международное значение. Она утверждает, что даже простая защита прежних социальных завоеваний и базовых демократических прав невозможна иначе, как только на основе независимой революционной мобилизации рабочего класса, ориентированного на программу интернационального социализма.
Для России историческое значение теории перманентной революции состоит еще и в том, что она дает ключ к пониманию бюрократического перерождения большевистской партии и советского государства. Гангрена бюрократического перерождения развилась в условиях, когда новый режим рабоче-крестьянской диктатуры оказался перед лицом длительной изоляции при сохранении социально-экономической отсталости национального хозяйства, которую не смогли по-настоящему устранить даже громадные успехи в промышленном развитии, достигнутые советским обществом после Второй мировой войны.
Негативную роль сыграла концепция «мирного сосуществования с капитализмом». Вместо борьбы за свержение капиталистических режимов путем построения революционных коммунистических партий советская бюрократия систематически саботировала и подавляла борьбу рабочего класса по всему миру в расчете на гарантии со стороны ведущих империалистических держав относительно того, что они не будут пытаться силой оружия свергнуть правящий режим в СССР.
Политически экспроприировав пролетариат, бюрократия в течение определенного периода продолжала защищать национализированные отношения собственности, рассматривая их как источник своих материальных привилегий. Но даже поступая так, она делала это своими собственными методами, которые деморализовывали рабочий класс, подавляли его дух, самостоятельность и инициативу и находились в непримиримом противоречии с задачами социалистического строительства.
Советские трудящиеся испытывали глубокую ненависть к новой номенклатурной аристократии. Важным поворотным пунктом стал рубеж 1960–1970-х годов, главной чертой этого периода был все более нараставший переход широких слоев бюрократии к ориентации на восстановление «рыночной экономики».
В этот процесс активно включились влиятельные верхние слои советской интеллигенции, наиболее известными представителями которой стали такие фигуры, как писатель Александр Солженицын, физик Андрей Сахаров и поэт Иосиф Бродский. Независимо от особенностей их собственных политических представлений, для всех них был характерен злобный антикоммунизм и слепое преклонение перед буржуазным обществом.
Возникшее на этой почве движение «либерально-западных диссидентов» долгое время рассматривало себя как «демократическую» альтернативу официальному «коммунизму». В действительности эта среда лишь прямо и открыто формулировала то, что втайне уже широко обсуждалось в бюрократической среде и выражало ее все более ясно осознаваемые наклонности.
«Диссиденты» были инструментом, при помощи которого советская и партийная бюрократия начала вести «диалог» с империалистическим Западом, одновременно внедряя в советское общество пессимизм и разочарование в перспективах социализма.
Многие из тех диссидентов, которые в годы брежневского «застоя» уехали из Советского Союза, вскоре обнаружили, что их самые радикальные антикоммунистические идеи начали проповедоваться в период горбачевской «перестройки» с самых высоких трибун КПСС.
Оглядываясь назад с точки всего горького опыта постсоветской истории, было бы глубокой наивностью и полным игнорированием реальных фактов полагать, что СССР мог рухнуть так быстро и с такими катастрофическими последствиями, если бы не коллективный заговор советской бюрократии.
Отношение к Троцкому до сегодняшнего дня остается водоразделом, отделяющим тех, кто стремится к поиску и установлению объективной исторической правды, от вульгарных конъюнктурных фальсификаторов. Есть глубокая ирония в том, что если до 1991 года Троцкого ругали за то, что он якобы не был настоящим большевиком и революционером, то после 1991 года его шельмуют как одного из признанных лидеров Октябрьской революции.
Абсолютное большинство работ, написанных о нем в России за последние годы, едва ли заслуживают даже упоминания из-за их откровенно макулатурного характера. Они образуют мутный поток, оказавшийся востребованным для идеологических нужд новой капиталистической олигархии. Все эти работы выглядят грубым убожеством даже на фоне той литературы халтурщиков из рядов новой постсоветской школы исторических фальсификаций, которая возникла в западной историографии и подробно рассматривается и разоблачается в данной книге.
Год столетия Октябрьской революции стал поводом для новой серии злобных нападок на фигуру Троцкого. Особенно одиозно выглядит сериал Троцкий, показанный по Первому каналу российского телевидения в первой декаде ноября. В нем Троцкий изображен циничным и беспощадным ницшеанцем, дьяволом во плоти, «сверхчеловеком», готовым на любые жертвы ради собственной неутолимой жажды власти. Эта бездарная, хотя и дорогостоящая, густо замешанная на антисемитизме стряпня олицетворяет собой то глубокое презрение к исторической — и, можно добавить, эстетической — правде, которое пустило столь глубокие корни в современной российской интеллектуальной и культурной элите.
Подобное состояние умов санкционируется на уровне официальных государственных доктрин. По убеждению российского министра культуры Владимира Мединского, миф — это тоже факт. «История всегда субъективна и опосредована», — утверждает он, открыто настаивая на том, что цель исторической науки и культуры — создавать выгодные власти мифы.
Между тем многочисленные опросы, проведенные в год столетия Октябрьской революции, показывают, что широкие слои российского общества все в большей степени видят в советской истории нечто такое, утрата чего стала подлинной трагедией, оставившее в сознании народа незаживающую рану. Быстро растут также симпатии и положительное отношение к Октябрю 1917 года. Все это — безошибочные признаки стихийно складывающихся предпосылок для нового революционного подъема.
(публикуется в сокращении).