И.С. Бортников «И верен правде был до гроба!»

Время неумолимо движется и из памяти людей исчезают имена тех, кто был когда-то властителем человеческих душ. А некоторых нынешние власть предержащие либо старательно замалчивают, либо возводят на них всякую хулу. В этот разряд попадают и декабристы, 200-летие восстания которых уже скоро. Это о них В.И. Ленин писал, как о первом поколении, действовавшем в русской революции, отмечая: «…Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало».

 Один из них Кондратий Фёдорович Рылеев русский поэт, общественный деятель,  один из пяти казнённых руководителей Декабристского восстания 1825 года. В этом году 29 сентября исполняется 230 лет со дня его рождения.

Вступив в 1823 году в Северное тайное общество, он возглавил его наиболее радикальное крыло.  Что привело Рылеева в стан революционеров? В Русском биографическом словаре, (далее «Словарь», когда даются цитаты) в его 17 — ом томе, изданном в Петрограде в 1918 году, (далее материал излагается раскавыченными цитатами из него), раскрывается его духовный мир.

Он живо интересовался русской историей и национально-русскими и общемировыми политическими вопросами. В программе для статьи: «Дух времени, или судьба рода человеческого» он записывает положения: «I. Человек от дикой свободы стремится к деспотизму; невежество причиною тому. II. Человек добр и добродетелен по знанию, по уверенности, что быть таковым для его блага необходимо». «Усовершение есть цель, к которой стремится человечество по предназначению Промысла; история всех народов служит тому неопровержимым доказательством».

Рылеев считал самой священной, почетной деятельностью– деятельность самоотверженного гражданина, который «души возвышенной свободу хранит в советах и суде» и презирает «неправый глас страстей»; его удел истинно прекрасен и высок: «подвиг воина гигантский и стыд сраженных им врагов в суде ума, в суде веков ничто пред доблестью гражданской» (ода «Гражданское мужество»).

Со школьной скамьи мы помним его знаменитые слова, сказанные в стихотворении «Гражданин»:

Я ль буду в роковое время

Позорить гражданина сан

И подражать тебе, изнеженное племя

Переродившихся славян?

Закончил же он его словами, которые могут быть прямо обращены к нашим современникам, уходящим от политической борьбы, «робко прячущим тело жирное в утесах» человейников:

Они раскаются, когда народ, восстав,

Застанет их в объятьях праздной неги

И, в бурном мятеже ища свободных прав,

В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

В послании «К А.А. Бестужеву» Рылеев выразил свое поэтическое и человеческое credo «Моя душа до гроба сохранит высоких дум кипящую отвагу; мой друг, недаром в юноше горит любовь к общественному благу». Уверенностью в своем призвании звучат его стихи (из того же послания): «В чью грудь порой теснится целый свет, кого с земли восторг души уносит, назло врагам тот завсегда поэт, тот славы требует, не просит!»

О назначении поэта в обществе Рылеев пишет в думе «Державин»:

О, так! нет выше ничего

Предназначения поэта:

Святая правда — долг его,

Предмет — полезным быть для света.

Служитель избранный творца,

Не должен быть ничем он связан;

Святой, высокий сан певца

Он делом оправдать обязан.

В стихотворении «К N. N. Ты посетить, мой друг, желала…» подтверждает этот посыл, твёрдо заявляя: «мне не любовь теперь нужна, занятья нужны мне иные, отрадна мне одна весна, одне тревоги боевые. Любовь никак нейдет на ум. Увы! Моя отчизна страждет, душа в волненье тяжких дум теперь одной свободы жаждет».

Не случайно в тайном обществе он был одним из наиболее активно действующих лиц и вскоре вошёл в его руководство. Сначала он стоял за конституционную монархию, затем стал сторонником республики. С величайшей неохотой согласился Рылеев на кровавый умысел, возникший среди заговорщиков, уступая усердным настояниям пламенного Якубовича и пылкого Каховского. Наконец, и он согласился, что цареубийство должно быть совершено.

Но 14 декабря 1825 года, когда было назначено выступление, многие заговорщики, в том числе и избранный в «диктаторы» князь Трубецкой, на Сенатскую площадь не явились. Рылеев быстро понял провал задуманного и мрачный, и опечаленный вернулся домой.  

В «Словаре» указывается» цитирую: «Ночью он был арестован и отвезен во дворец, где заговорщиков допрашивал сам государь. Оттуда его свезли в Петропавловскую крепость, и он был заключен в каземат № 17 Алексеевского равелина. На государя он произвел, по-видимому, довольно выгодное впечатление, потому что он разрешил ему переписываться с женою и оказал ей значительное денежное пособие. Рылеева, как одного из самых важных деятелей заговора, часто вызывали в Следственную комиссию для дачи показаний и очных ставок. Показания Рылеева отличались откровенностью, прямотою и спокойствием. За товарищей своих он стоял горой и всячески старался своими показаниями облегчить их участь. Он осуждал себя и своих товарищей за их отчаянную попытку, упрекал себя в неумении взвешивать обстоятельства и оценивать реальные силы, но напоминал судьям, что «дух времени – такая сила, перед которою они не в состоянии были устоять». Из крепости Рылеев писал государю: «Государь, будь милосерд к товарищам моего преступления. Я виновнее их всех; я, с самого вступления моего в думу Северного общества, упрекал их в недеятельности; я преступною ревностью своею был для них самым гибельным примером; словом, я погубил их, чрез меня пролилась невинная кровь. Они по дружбе своей ко мне и по благородству не скажут сего, но собственная совесть меня в том уверяет».

«Суду он говорил то же, что писал государю: «Я признаю себя главным виновником происшествий 14-го декабря: я мог все остановить и, напротив, был пагубным примером преступной ревности. Если кто заслужил казнь, вероятно, нужную для блага России, то, конечно, я, несмотря на мое раскаяние и совершенную перемену образа мыслей» (Там же).

«В числе особо поименованных пяти человек Рылеев был приговорен к четвертованию, но наказания всем осужденным были смягчены – и они приговорены были к повешению» (Там же). Это император проявил милосердие, о подобном в народе говорят: «Пожалел волк кобылу, оставил хвост да гриву».

В Википедии указывается, что Рылеев просидел в Алексеевском равелине около 7 месяцев. Там он выцарапал на оловянной тарелке, в надежде, что кто-нибудь прочтёт, свои последние стихи:

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,

За дело правое я в ней,

И мне ль стыдиться сих цепей,

Когда ношу их за Отчизну!

13-го июля, на рассвете, казнь совершилась. Их вывели в оковах из своих камер и привели к эшафоту. Первым шёл Каховский, за ним Бестужев-Рюмин под руку с Муравьёвым, замыкали шествие Пестель с Рылеевым. Как пишет «Словарь»: «Когда приговор был им прочитан, и они услышали слова: «за такие злодеяния повесить!» – Рылеев бодро обратился к товарищам: «Господа, надо отдать последний долг», и все они упали на колена, и, обращая взоры к небу, крестились. Рылеев молился вслух о благоденствии России. Поцеловав руку у священника и сказав ему: «Батюшка, помолитесь за наши грешные души, не забудьте моей жены и благословите мою дочь» – он перекрестился и первый взошел на эшафот».

О последних минутах жизни Рылеева есть отрывочные сведения, дополняющие друг друга, но все указывают, что он вёл себя достойно, без страха смерти. Так, когда священник, отец Пётр Масловский подошёл к Рылееву, а между ними ранее установились близкие отношения, то последний приложил руку священника к своей груди и сказал: «Слышишь, отец, оно не бьется сильнее прежнего». Он был хладнокровен и чувствовалось, что он давно был готов к гибели. Вспомним в незаконченной поэме «Наливайко» он писал:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа, —

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

Когда опора из-под ног декабристов была выбита, у троих из них, в том числе, и у Рылеева, оборвались веревки, и они упали под эшафот. И хотя обычно такие редкие случаи рассматривают как проявление воли Божьей и приговоренных милуют, но Николай I велел довести казнь до конца. Считается, что именно Рылеев, упав, сказал: «Несчастная страна, где они даже не знают, как тебя повесить».

Окровавленный Рылеев сам вернулся на голгофу: «Передайте своему государю, что его мечты сбылись – мы умираем в мучениях… Но за Родину можно умереть и дважды».

Где покоится прах Рылеева, в точности не известно. По одной из версий, похоронен вместе с другими казнёнными декабристами на острове Голодай.

Так закончился в 30 лет жизненный путь подлинного сына России, беззаветно любившего свою Родину, русский народ, поэта, офицера, коммерсанта, бунтаря, человека чести…

 А начался он как обычно для многих дворян того времени. Рылеев родился в семейной усадьбе под Петербургом в семье отставного офицера. Отец его, хотя и был столбовым дворянином, но работал управляющим имения княгини Голициной, регулярно пил и избивал мать и сына, затем уехал в Киев, где и скончался. Мать из остзейских немецких дворян русского подданства. С ней у Кондратия сложились самые тёплые отношения.

В 1801 году с шестилетнего возраста он начинает учёбу в Санкт-Петербургском первом кадетском корпусе. Учился он хорошо, но за малейшую провинность его секли, такие порядки были в корпусе. Книги были для него учителями жизни. В1812 г. он писал отцу: «я знаю свет только по одним книгам, и он представляется уму моему страшным чудовищем, но сердце видит в нем тысячи питательных для себя надежд». (…) «В свете ум мой видит ряд непрерывных действий и ужасается. Несчастия занимают первое место; за ними следуют обманы, грабительства, вероломства в так далее». Влияние прочитанных романов чувствуется во взглядах 17-летнего юноши на жизнь.

После окончания учёбы в 1814 году он принимал участие в Заграничном походе русской армии. Заграничный поход сильно подвинул развитие Рылеева; он был свидетелем великих политических событий, завершивших эпопею великого завоевателя XIX века… (…) Он видел разницу между просвещенным западом и своей бедной родиной; он привык задумываться об историческом ходе развития общества, и в нем, еще незаметно для него самого, начинало прозябать революционное семя («Словарь»).

Затем его часть стояла в слободе Белогорье на берегу Дона в Острогожском уезде Воронежской губернии, где он познакомился с младшей дочерью помещика Тевяшова, Натальей Михайловной. По желанию её родителей он вышел в отставку в чине подпоручика (26 декабря 1818 года), но венчание состоялось лишь 22 января 1820 года, после чего переехали в Петербург.

Там он был избран 24-го января 1821 г. заседателем от дворянства Палаты Уголовного Суда. Всю свою службу Рылеев. посвятил борьбе с «мучительными крючкотворствами неугомонного и ненасытного рода приказных», как назвал он судейских взяточников в письме к Ф. В. Булгарину. Как судья Рылеев стоял на высоте своего призвания, и его очень любили и ценили («Словарь»). С 1824 года и до ареста он служил правителем канцелярии Российско-Американской компании, где его честность и исполнительность и здесь были достойно оценены (Там же).

Именно в Петербурге его поэтический талант окреп. Рылеев был довольно образован. Он знал немецкий, польским и французским тоже владел. В столице кипела умственная жизнь, издавалось несколько журналов, дворяне вступали в масонские ложи. Сия чаша не минула и Рылеева. Он участвовал в масонской ложе «Пламенеющей Звезды» и в 1820–1821 гг. числился в ней действительным членом 1-ой степени. Но он был избран и в члены Вольного Общества любителей Российской словесности. Вместе с Бестужевым издавал журнал «Полярная звезда». Правда в это время он не писал ничего серьёзного.

Но среди лёгких и малозначащих литературных опытов Рылеев написал и опубликовал в 1820 году в IV книге «Невского Зрителя» сатирический стих «К временщику». Это была первая печатная публикация Рылеева. Она была направлена против всемогущего графа А.А. Аракчеева. Общественность была поражена смелой выходкой автора:

Надменный временщик, и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!

Такой выпад Рылеева мог дорого ему стоит. Но «наверху» либо не заметили, либо поверили в подзаголовочное указание, что это подражание сатире Персия «К Рубелию» и речь идёт о древнеримских временах. Ведь в тексте были строки с упоминанием древнеримских героев:

Тиран, вострепещи! родиться может он.

Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!

О, как на лире я потщусь того прославить,

Отечество мое кто от тебя избавит!

С этой публикации Рылеев стал сразу известным и был принят в лучших литературных кругах. Но наиболее известны его думы об исторических личностях. Две из них мне известны с детства, хотя об авторстве их не знал, впрочем, вряд ли это было известно и исполнителям. Ни одна свадьба, ни одни проводы в армию и встреча из армии в нашем селе не обходились, чтобы на них не прозвучало:

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Это начало думы Рылеева «Смерть Ермака». Русскому человеку понравились слова поэта и музыка неизвестного автора. Они вошли в его сердце. Да и как не понравиться, как не завладеть его сердцем если он, как и Ермак со товарищами, всегда стремился в неизведанные края, в неизвестную судьбу. Он всегда был готов вступить в борьбу со стихией. А если сие не удавалось, то хоть за столом помечтать.

О другой узнал случайно, когда старшая сестра вслух читала рассказ о подвиге псковского крестьянина Матвея Кузьмина во время Великой Отечественной войны, выведшего фашистский батальон на заранее оповещённых его внуком и подготовившими в условленном месте советскими войсками засаду, и погибшем от пули фашиста. Дедушка до этого молча слушавшим рассказ произнёс: «Смотри, как Сусанин». Мы набросились на него с вопросами, и он рассказал о Сусанине, включая в рассказ цитаты, как потом оказалось из думы Рылеева «Иван Сусанин». В конце позапрошлого века он учился в церковно-приходской школе и там эту думу учили наизусть, не указывая фамилию автора. Тогда тоже заботились о патриотическом воспитании крестьянских детей. Интересно ныне в школах говорят о подвиге этих крестьян? На бреднях Солженицина в его «Архипелаге…» любовь к Родине не привьёшь.

Рылеев вложил в уста простого крестьянина, любящего свой народ, свою Родину, гордые слова, показывающие,  его высокий патриотизм и гражданскую ответственность за свое Отечество и в то же время утверждающие, что так мог поступить любой из русских людей:

«Предателя, мнили, во мне вы нашли:

Их нет и не будет на Русской земли!

В ней каждый отчизну с младенчества любит

И душу изменой свою не погубит».

«Злодей! — закричали враги, закипев, —

Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»

И сам Рылеев, и история показала, сколько русских людей бесстрашно отдали свои жизни за свободу и независимость русского народа и народов России (в период с 1917 по 1991 год Советского Союза) и наряду с другими литературными произведениями дума Рылеева «Иван Сусанин» тоже играла в их жертвенности не последнюю роль.

Пушкин неодобрительно относился к думам Рылеева, в 1825 году он писал ему из Михайловского: «Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы «Петра в Острогожске» чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и — нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю «Ивана Сусанина», первую думу, по коей начал я подозревать в тебе истинный талант)».

Рылеев в стихотворении другу, тоже декабристу, Бестужеву, для которого тоже главным в поэзии была гражданская позиция, пишет:

 Хоть Пушкин суд мне строгий произнёс

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил,

Но от того, Бестужев, еще нос

Я недругам в угоду не повесил.

Моя душа до гроба сохранит

Высоких дум кипящую отвагу…

…………………………………….

…и ко мне, храня со мной союз,

С улыбкою и с ласковым приветом

Слетит порой толпа вертлявых муз,

И я вдруг делаюсь поэтом.

Пушкин прав, в думах Рылеева главное нравоучения, притом они необходимы и сегодня. Остановимся на некоторых из них. Имя Курбского известно всем, его долго рисовали как борца с тиранией и самодурством Ивана Грозного, забывая при этом, что он водил польские войска на битву с русичами. Ныне историки, по открывшимся новыми архивным материалам, пересмотрели отрицательную оценку личности Грозного.

Рылеев описывает заслуги, и не малые, князя Курбского перед Русью, он его и изображает страдающим по Родине, тоскливо размышляющим, сидящим в одиночестве на камне:

В Литве я ныне стал вождем;

Но, ах! ни почести велики

Не веселят в краю чужом,

Ни ласки чуждого владыки.

Я всё стенаю, и грущу,

И на пирах сижу угрюмый,

Чего-то для души ищу,

И часто погружаюсь в думы…

         Но в итоге Рылеев выносит строгий приговор:

Сколь жалок, рок кому судил
Искать в стране чужой покрова

Возможно, если бы с этих позиций учили в школах, было бы меньше желающих искать счастья за рубежом, когда Родина переживает сложное время.

В думе «Святополк» Рылеев также излагает судьбу беглеца в чужие края.  Она адресована убийце своих братьев Бориса, Глеба и Святослава, ради захвата великокняжеского престола и потерпевшего поражение в битве с Ярославом Владимировичем, князем Новгородским, после чего бежавшего в Богемию. Да покоя он и там не находил, ему всюду виделись тени убиенных братьев, казалось, что вся природа говорит ему: «Злодей». Когда же он умер, страдая, никто слезы на гроб не проронил и от его могилы бегут, трижды перекрестившись, да и назван он Окаянным. И только вспоминают его и

Его ужасные злодейства

Пересказав в кругу родном,

Твердил детям отец семейства:

«Ужасно быть рабом страстей!

Кто раз их предался стремленью,

Тот с каждым днем летит быстрей

 От преступленья к преступленью».

Был в нашей истории человек, которого до сих пор обвиняют в убийстве царевича Димитрия. Это Борис Годунов. В литературе об этом много написано. У Пушкина в драме «Борис Годунов», но особенно подробно у А.К. Толстого в трагедии «Царь Фёдор Иоанович», а в трагедии «Смерть Иоанна Грозного» косвенно Годунов обвиняется и в смерти самодержца. Так ли это было или нет, сие тайна великая. Но и в те времена были димы волкогоновы и саши яковлевы, способные оклеветать талантливого, возможно, честолюбивого человека, радеющего за судьбы Отечества. Рылеев придерживается господствующей в то время виновности Годунова и рисует его душевные страдания за сотворённое злодейство и страстное желание сделать жизнь подданных благополучной и тем искупить, и тем заслужить прощение, но

…державный Годунов,

Перенося гоненье рока,

Творил добро, был подданным покров

И враг лишь одного порока.

Скончался он — и тихо приняла

Земля несчастного в объятья —

И загремели за его дела

Благословенья и — проклятья!..

В думе «Пётр Великий в Острогожске» вначале говорит о пресмыкательстве и возможном лицемерии Мазепы перед Петром, но показывает Мазепу храбрым воином, защищавшим рубежи России от татар. Но Пушкин прав, говоря, что «окончательные строфы «Петра в Острогожске» чрезвычайно оригинальны». Верно, в заключительных строфах этой думы Рылеев с любовь рисует русскую степную природу, к которой проникся душой в годы воинской службы в этих местах:

Где в лугах необозримых,

При журчании волны,

Кобылиц неукротимых

Гордо бродят табуны;

Где, в стране благословенной,

Потонул в глуши садов

Городок уединенной

Острогожских Козаков.

Вот только говоря, «что с щедростью обычной// За ничтожный, легкий труд// Плод оратаю сторичной// Нивы тучные дают» Рылеев лукавит, он просто не представлял тяжесть крестьянского труда. Но, это, к слову.

С именем и действиями Мазепы связана и поэма «Войнаровский», в которой поэтизируется спутник Мазепы, вместе с ним сражавшийся против русских в составе польских и шведских войск, но был пленён и сослан в Якутск. Там он переосмысливает свою жизнь и в разговоре с историком Миллером не может дать однозначную оценку её: изменник он или борец с тиранией. Кстати, это и для Рылеева остаётся загадкой. А может быть он думает, как оценить свою борьбу против царя и сравнивает себя с Войнаровским, который в ссылке размышляет:

«Мазепе предался я слепо…

    Ах, может, был я в заблужденье,

    Кипящей ревностью горя, —

    Но я в слепом ожесточенье

    Тираном почитал царя…

    Быть может, увлеченный страстью,

    Не мог я цену дать ему

    И относил то к самовластью,

    Что свет отнёс к его уму».

Что ж несмотря на то, что и Мазепа, и Войнаровский изменники, Рылееву хочется видеть в них борцов с тиранией, что не соответствует исторической правде.

Рылеев живо интересуется происходящей в мире борьбой народов за свободу. Он восхищается борьбой греков против османского владычества, и, особенно, участием в ней поэта романтизма, лорда Байрона, который повстанцам даровал свои средства

В стихотворении «На смерть Байрона» он обращается к Великобритании

Царица гордая морей!

Гордись не силою гигантской,

Но прочной славою гражданской

И доблестью своих детей.

Парящий ум, светило века,

Твой сын, твой друг и твой поэт,

Увянул Бейрон в цвете лет

В святой борьбе за вольность грека.

В начале своей революционной деятельности он надеялся на возможность просвещённой монархии и в стихотворение «Александру I» призывает его «идти вослед Екатерине», указывает, что «Земля потомков Фемистокла// Костьми сынов удобрена// И кровью греческой промокла». «Взгляни на Запад! — (…) Везде брожение умов,// Везде иль жалобы, иль стоны,// Оружий гром, иль звук оков,// Иль упадающие троны». Рылеев полагал, что «Лишь Александров может глас
От бурь и бед спасать народы…» и обращается к нему

Спеши ж, монарх, на подвиг свой,
Как витязь правды и свободы,
На подвиг славный и святой —
С царями примирять народы.

Впоследствии он понял свои заблуждения и дал согласие поднять руку на царя, правда, не Александра…

Рылеевым написано несколько много острых гражданских стихотворений против царя и его власти, а также лирических стихотворений, но приведённые в этой статье произведения, на взгляд вашего покорного слуги, исчерпывающе показывают духовный мир поэта.

Завершить статью хочу словами из «Словаря»: «Среди наших гражданских поэтов Рылееву принадлежит первое место. Нравственная чистота «Рыцаря Полярной Звезды», обаяние, которое он производил на окружающих, глубокая гражданская скорбь, жажда борьбы делают его одной из самых привлекательных, светлых личностей нашей культурной истории. «Я не поэт, а гражданин» говорил о себе Рылеев, но он был и гражданином, и поэтом, и если применить к его произведениям то художественное мерило, которого он сам чуждался, придется заключить, что в нем угасло большое художественное дарование».

Иван Стефанович Бортников, публицист, г. Ленинград, сентябрь 2025 год