Я — Фёдор Александрович Рякин, историк. Приходится часто засиживаться в библиотеке — особенно когда подбираешь материал для новой книги. Архивные папки, пожелтевшие страницы, запах старой бумаги… Всё это стало почти второй натурой.

Недавно со мной произошла такая история.

Был поздний вечер. Ленинская библиотека опустела: ушли шумные студенты, разошлись по домам дотошные исследователи, выключили верхний свет дежурные. Только редкие лампы над столами отбрасывали жёлтые круги на столы, а за окнами уже чернела московская ночь.

Я сидел у окна, склонившись над подборкой газет 1924 года. Статьи о похоронах, споры о бальзамировании, восторженные письма рабочих, проекты Мавзолея… Всё это я перелистывал машинально, уже уставшими пальцами.

«А сам Ленин, — подумал я вдруг, — как бы он отнёсся ко всему этому? К культу, к Мавзолею, к бесконечным толпам у гранитного саркофага? Он ведь был материалистом. Он боролся с религиозными предрассудками. Разве не увидел бы он в этом какой то нелепой пародии на святые мощи?»

Мысль эта засела во мне, как заноза. Я откинулся на спинку стула, потёр виски. Глаза слипались. В тишине библиотеки тикали часы, да где то далеко гудел лифт.

И вдруг я почувствовал на себе взгляд.

Поднимаю глаза — за соседним столиком сидит человек. В тёмном костюме, с рыжеватой бородкой и такими же рыжеватыми усами. Голова заметно лысая, лоб высокий, а глаза — с прищуром, живые, внимательные, будто насквозь видят. Одет просто, но аккуратно: тёмный пиджак, белая рубашка без галстука, рукава чуть закатаны. Поза непринуждённая, но в ней чувствуется внутренняя собранность. Он спокойно листает брошюру, а потом поднимает глаза и прямо мне в лицо произносит — быстро, энергично, чуть картавя:

— Вы только что размышляли о культе личности. Почему вы решили, что я был бы против?

Голос был чёткий, низкий, с едва заметной иронической ноткой, интонация — отрывистая, деловая, как будто он не беседует, а отдаёт распоряжения.

Я замер. В голове мелькнуло: «Сон? Галлюцинация? Или я всё таки уснул и не заметил?» Но человек был слишком реален: складки на рукаве, блик на лысине, кончик карандаша в пальцах.

— Простите?.. — выдавил я.

— Вы думали, — продолжил он, чуть повысив тон, — что я, как материалист и революционер, не мог бы одобрить превращение своего тела в объект поклонения. Так? Говорите прямо, не стесняйтесь!

— Да… — прошептал я. — Именно так.

Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком, прищурился ещё сильнее — будто прицеливался к мысли.

— И вы правы. Категорически против! — произнёс он твёрдо, рубя воздух ладонью. — Память нужно сохранять не в теле, а в идеях и делах. Пусть люди строят школы, открывают библиотеки, создают новое общество — вот что важно. А стоять в очереди, чтобы посмотреть на забальзамированное тело… Это пустая трата времени. Пропагандистский трюк, не более.

— Но многие считают, — осмелился я возразить, — что Мавзолей — это символ эпохи. Напоминание о революции.

— Символ — да, — кивнул он, уже мягче, но всё ещё с напором. — Но какой? Если люди видят в нём икону, объект поклонения — это ошибка, вредная ошибка! Если же он напоминает о борьбе за справедливость, о том, ради чего мы начинали революцию, — тогда он имеет смысл. Но боюсь, чаще происходит первое.

— А если бы вам предложили выбрать, — спросил я, — быть похороненным как обычный человек или вот так, в Мавзолее?

Он усмехнулся — чуть насмешливо, но без злобы, и хлопнул ладонью по столу:

— Конечно, похоронить как обычного человека! Лучше бы на том месте построили лекционный зал, где молодёжь изучала бы марксизм, обсуждала планы будущего. Вот это было бы по настоящему ценно. Революция — не в памятниках, а в действии! Поняли?

Я хотел ещё что то спросить — о НЭПе, о партии, о будущем, которое он видел, — но вдруг почувствовал сильный толчок в плечо.

— Друг, — раздался хриплый голос, — ты захрапел так, что разбудил половину читального зала. Может, домой пойдёшь?

Я вздрогнул и очнулся.

Передо мной сидел сосед по залу — седой профессор в твидовом пиджаке. Он хмуро смотрел на меня, поправляя очки.

— Извините, — пробормотал я. — Задремал, кажется.

Огляделся. Книжные полки, столы, лампы. Никакого Ленина за соседним столиком. Только на моём блокноте, будто сама собой, появилась карандашная зарисовка: профиль с рыжеватой бородкой, лысиной и прищуром. Под рисунком — короткая фраза, написанная будто чужой рукой: «Память — в делах, а не в камне».

Я медленно закрыл книгу, аккуратно сложил бумаги в папку и направился к выходу. В голове звучали его слова, а в груди было странное чувство — будто я только что коснулся чего то настоящего, скрытого за пылью архивов и официальными мифами.

На улице пахло весной. Москва спала, а я шёл домой и думал: может, сон — это тоже способ услышать правду, которую не пишут в учебниках?