Тема принудительной изоляции и ресоциализации тех, кого в разные эпохи именовали асоциальными элементами — пьяниц, наркоманов, хронических тунеядцев — сегодня искусственно табуирована. Нам навязывают абстрактный гуманизм, требующий бесконечно понимать, лечить и адаптировать людей, сознательно разрушающих свои и чужие жизни. Однако если мы снимем шоры политкорректности и обратимся к реальной мировой истории девятнадцатого и двадцатого веков, то увидим, что изоляция маргиналов всегда преследовала одну главную и абсолютно оправданную цель — защиту здоровой части общества.

Каждое крупное государство, сталкиваясь с угрозой социальной деградации, неизбежно приходило к административным мерам изоляции. В девятнадцатом веке викторианская Великобритания и США создали систему работных домов, где бездомных и нищих насильно изолировали, принуждая к тяжелому труду. Условия там были спартанскими, но это мгновенно очистило улицы европейских и американских городов от агрессивного бродяжничества и резко снизило уличную преступность. В двадцатом веке вершиной социально-инженерной мысли стал советский опыт борьбы с тунеядством и система лечебно-трудовых профилакториев. В СССР прекрасно понимали, что алкоголик или наркоман — это деструктивный элемент, который терроризирует семью, разлагает коллектив и совершает львиную долю бытовых преступлений. Советские ЛТП эффективно сочетали физическое очищение, строгую дисциплину и обязательный производительный труд. Даже передовая Швеция вплоть до конца двадцатого века активно применяла законы о принудительной изоляции зависимых людей без решения уголовного суда.

Разумеется, у этой практики были свои минусы, и главный аргумент современных критиков заключается в высоком проценте рецидивов. Выходя на волю, многие наркозависимые и алкоголики со временем возвращались к прежнему образу жизни. Система требовала серьезных бюджетных расходов на охрану и содержание, а принудительный труд далеко не всегда воспитывал в деградировавшей личности любовь к созиданию.

Но у изоляции были и колоссальные, неоспоримые плюсы, о которых сегодня умышленно молчат. Прежде всего, речь идет о моментальном, кардинальном улучшении общественной безопасности. Города становились чистыми, а порядочные граждане могли спокойно ходить по улицам, не опасаясь неадекватных людей в поисках дозы или очередной бутылки. Кроме того, это была спасительная передышка для миллионов семей, где матери, жены и дети получали гарантированный отдых от домашнего насилия, вынесения вещей из дома и постоянного ада, в который маргиналы превращали жизнь своих близких.

Сегодня правозащитники бьются над вопросом, эффективна ли изоляция для самого наркомана, вылечится он в закрытом учреждении или нет. Как историк, я отвечу прямо: для здорового, законопослушного большинства этот вопрос должен стоять на втором, если не на третьем месте. Разумеется, с чисто человеческой точки зрения, лучше, если бы он вылечился и вернулся к нормальной жизни. Изоляция как раз и дает ему этот единственный шанс — медицинскую помощь, чистую среду без наркотиков, режим и труд.

Но то, как маргинал воспользуется этим шансом, зависит исключительно от него самого. Общество не должно и не обязано выступать в роли вечной няньки для тех, кто сознательно выбрал путь саморазрушения. Если человек не хочет брать себя в руки, не хочет трудиться и уважать законы общежития, пусть дальше гниет в изоляции. Государство в своей социальной политике должно руководствоваться прежде всего интересами своей здоровой, созидательной части населения. Порядочному человеку должно быть комфортно и безопасно жить, растить детей и работать в своей стране. Очищение городов от наркоманов и дебоширов — это не жестокость, это базовое проявление инстинкта самосохранения здорового общества, и исторический опыт доказал, что когда государство берет на себя смелость изолировать деструктивные элементы, выигрывает абсолютное большинство.

Фёдор Рякин,
историк