Лето 1970 года полыхало в Новосибирске во всем своем первозданном блеске. Для человека, только что оставившего позади забайкальские степи и строгую дисциплину стройбата, этот сибирский миллионник казался не просто городом — он выглядел новой, неизведанной планетой. Широкие проспекты, этажи плотной многоэтажной застройки, гул вокзала и пьянящее чувство свободы. Дембель! В кармане — честно заработанные деньги, в голове — «громадье» планов, а впереди — вся жизнь. Решение оставить техникум и штурмовать институты было дерзким, но в ту пору юношеского максимализма вопрос «А чем я хуже других?» казался самым логичным стимулом.
Новосибирск кружил в вихре случайных встреч: земляк Толя Хиекконен, заплутавший на полпути в Калининскую область, веселый матрос-алтаец, шумный гомон, застолье у чужой тетки в районе улицы Кропоткина… Это была классическая, каноническая радость вчерашних солдат, у которых «толи еще будет».
Но среди этой веселой суеты, разведки по приемным комиссиям и язвительных улыбок в Сибстрине (кто же знал тогда, что автору этих строк все равно суждено будет спроектировать Дворец культуры в Чимкенте, который станет театром Оперы и балета?), случилось событие особого порядка. По совету тети Маши молодой дембель в военной форме отправился в Академгородок, в Дом ученых. Туда, где бурлил весь город, обсуждая диковинную американскую выставку «Образование США».
Для советского солдата, воспитанного в строгих идеологических рамках Холодной войны, этот визит стал столкновением двух миров. Огромный звездно-полосатый флаг во всю стену бил по глазам, заставляя внутренне оробеть и вздрогнуть от неожиданности. А за стойкой — непривычные, высокие, как на подбор, люди: темнокожий американец и рослая светловолосая женщина. На их лицах сияли те самые знаменитые, доведенные до автоматизма «дежурные улыбки во все лицо».
В руки советскому стройбатовцу галантно вручили непропорционально огромный, пахнущий качественной заграничной типографией журнал «Америка» с портретом Никсона на обложке и буклет о лунной одиссее. Сама выставка с ее роскошными фолиантами и атласами манила, но главный объект вожделения тысяч советских граждан ждал на втором этаже. Легендарный лунный грунт.
И здесь романтика космоса столкнулась с житейским советским скепсисом. Вместо чего-то космического и неземного в скромной вазочке лежал банальный кусок породы, неотличимый от щебенки, которой посыпали обочины дорог. Под шуршание и потрескивание кинопроектора, крутившего фильм о полете на Луну, приходило осознание: американская мечта, завернутая в глянцевую обложку, на поверку оказывалась весьма прозаичной.
Тот глянцевый журнал «Америка» и буклетик живы до сих пор как артефакты ушедшей эпохи. Тогда, в июне семидесятого, Уотергейт, исторические визиты Никсона в Китай и СССР были еще впереди. Еще не был осмыслен во всей полноте сложный образ Джона Стейнбека, воспетого в журнале поборника американской мечты, чья репутация позже опалится Вьетнамом. Всё это было большой политикой.
А в памяти парня-карикатуриста, собиравшего польские «Шпильки», остался не только дружеский шарж на Никсона в меховой шапке, но и глубокое внутреннее убеждение. Проверенное временем и сравнением. Американцы умели делать шоу, умели печатать роскошные журналы и галантно держать фасад. Но их знаменитая «дежурная улыбка», при всей ее лучезарности, проигрывала нашей. Настоящей, искренней, обезоруживающей улыбке Юрия Гагарина, которая была частью повседневной жизни советских людей. Потому что за гагаринской улыбкой стояла живая душа, а за американской — лишь хорошо продуманный стандарт.
