Машутка только-только замуж вышла, и первое время ходила по дому тише мышки, всё старалась угодить. А Ваня, хоть и добрый был, а характер имел… своеобразный. Особенно когда голодный.

Вот сядет обедать, Машутка ему тарелку поставит, хлеб положит, ложку рядом — всё чин-чинарём. А он вдруг нахмурится, стукнет кулаком по столу (не сильно, но внушительно) и рявкнет:

— Да ты что подаёшь?! Опять тарелка грязная! Мой жопу, мой жопу!

Машутка аж вздрагивала. В глазах слёзы, руки дрожат, а думает: «Ну вот, опять не угодила. Видно, я и правда плохая хозяйка».

А Ваня ещё и бурчит:

— Ну что стоишь? Мой давай, пока совсем не заросла!

И Машутка бежала к рукомойнику, хватала щётку, тёрла, тёрла — аж пальцы краснели. Потом тряпкой драила, потом песком (потому что песок, он, по её разумению, всё дочиста сдирает), потом рогожей (а рогожа — она уж точно не оставит ни пятнышка). Тёрла так, что на руках мозоли вскакивали, а на тарелке, казалось, глазурь стиралась.

Но стоило ей снова подать обед — Ваня опять хмурился и снова:

— Мой жопу, мой жопу! Да что ты мне опять эту грязнулю суёшь?!

Машутка уже и плакать перестала — только вздыхала и тёрла дальше. До тех пор, пока не пошла к тётушке Глаше за советом. Тётушка Глаша была в деревне главным специалистом по семейным делам: знала, кто на кого косо посмотрел, кто кому недосолил суп, а кто вообще третий год с тёщей не разговаривает.

Пришла Машутка, села на лавку, опустила голову и тихо говорит:

— Тётушка, беда. Ваня каждый раз, как обедать садится, кричит: «Мой жопу, мой жопу!» Я и так тру-тру, и песком, и рогожей, аж до крови пальцы стираю, а ему всё не нравится. Что же мне делать? Совсем руки отвалятся…

Тётушка Глаша сначала глаза выпучила, потом рот открыла, потом вдруг как расхохочется — так, что кошка с печки свалилась.

— Ой, Машутка, ну ты даёшь! Да он же не про твою… ну, не про тебя вовсе! Он про тарелку! Про край у тарелки! У нас в деревне старики всегда говорили «жопа у чашки» — это значит донышко, край, где она на стол ставится. Ну, вроде как самое грязное место!

Машутка даже растерялась:

— Как… про тарелку? А я-то думала…

— Вот и думала! Эх, молодо-зелено. Ты ему тарелку подавай, а сама край хорошенько протри — вот и вся наука.

На следующий день Машутка так и сделала. Ваня сел обедать, она ему тарелку ставит, а сама краем глаза смотрит: не нахмурится ли? Не стукнет ли?

Ваня глянул на тарелку, повертел её, поводил пальцем по краю, будто проверял, и вдруг расплылся в улыбке:

— О, вот это дело! Наконец-то чистая. А то я уж думал, у нас в доме только кошка умывается, а хозяйка забыла как.

Машутка чуть не рассмеялась, но сдержалась — только глаза блестели.

— Старалась, Ваня. Очень старалась.

С тех пор Ваня больше не кричал про «мой жопу». Если и бурчал, то по делу: то суп пересолен, то картошка не доварена. Но это уже не обижало. Это уже была обычная семейная жизнь.

А тётушка Глаша потом всем в деревне рассказывала:

— Вот ведь как бывает: одно слово не так поймёшь — и жизнь себе испортишь. А надо просто спросить. Или к старшей сходить — пусть растолкует.

Машутка теперь, если Ваня вдруг опять начнёт бурчать, только улыбается и говорит:

— Сейчас всё отмою. И жопу у тарелки, и всё остальное.

Ваня фыркает, но улыбается в ответ:

— Главное, сама не трись рогожей. Мне хозяйка целая нужна.

Деревня смеётся, кивает, а про себя думает: вот оно, семейное счастье. Не в том, что муж никогда не ворчит, а в том, что жена знает, когда он ворчит по делу, а когда просто голодный. И ещё в том, что есть тётушка Глаша, которая растолкует, где у чашки жопа, а где просто край.