Карл Маркс: «Я исследовал анатомию капитализма, а не составлял поваренную книгу для будущих поколений»

Рубрика «Перед судом истории». Мы обращаемся к первоисточнику — Карлу Марксу. В XX веке его именем освящали целые государства, партийные программы и миллионные тиражи учебников. Но насколько советские догмы соответствовали его собственной теории? Мы спросили у самого автора «Капитала», почему он не оставил чётких словарных определений нового строя, был ли построен социализм в СССР, годятся ли для социализма сингапурские кадровые методы, сколько лет понадобится Китаю и стоит ли в XXI веке ждать мировой революции.

— Герр Маркс, начнём с претензии, которую вам предъявляют уже полтора столетия — и критики, и даже ваши последователи. В ваших трудах подробно, до мельчайших деталей разобран капитализм. Но когда дело доходит до социализма и коммунизма, вы ограничиваетесь общими фразами. Почему вы в своё время так и не дали чётких, исчерпывающих определений нового общества?

— Потому что я занимался наукой, а не утопическим прожектёрством. В отличие от моих предшественников — Сен-Симона, Фурье или Оуэна, которые любили рисовать в своих кабинетах детальные чертежи фаланстеров и расписывать по часам, как люди будущего будут обедать и воспитывать детей, — я исходил из материалистического понимания истории.

Новое общество не выдумывается в голове философа. Оно вызревает в недрах старого, как плод в чреве матери. Давать готовые рецепты для «кухни будущего» до того, как рабочий класс возьмёт власть и сам столкнётся с реальными экономическими задачами, — это шарлатанство и чистый идеализм. Моя задача состояла в том, чтобы вскрыть законы движения буржуазного общества и показать, какие именно материальные предпосылки оно создаёт для своего собственного отрицания. Единственное место, где я позволил себе набросать общие контуры будущего устройства, — это «Критика Готской программы» 1875 года. Но и там это были не параграфы конституции, а логический вывод из анализа товарного производства.

— Хорошо, тогда давайте всё же сформулируем это с высоты сегодняшнего дня. Как бы вы сами дали краткие, ёмкие определения социализму и коммунизму — без учебниковых штампов?

— В моих работах слова «социализм» и «коммунизм» долгое время вообще употреблялись как синонимы. Позже в «Критике Готской программы» я разделил единую коммунистическую формацию на две фазы развития. Если сформулировать предельно сжато и строго по сути:

  • Социализм (первая, низшая фаза коммунизма) — это общество, только что вышедшее из недр капитализма. Средства производства уже обобществлены, эксплуатация человека человеком уничтожена, но во всех отношениях — экономическом, нравственном и умственном — это общество ещё носит родимые пятна старого мира. Труд ещё не стал первой жизненной потребностью, сохраняется старое разделение труда и «буржуазное право» в распределении: каждый получает от общества ровно столько, сколько дал ему своим трудом, за вычетом общественных фондов.
  • Коммунизм (высшая фаза) — это ассоциация свободных производителей, где исчезает порабощающее человека разделение труда, стирается противоположность между умственным и физическим трудом. Благодаря колоссальному росту производительных сил труд перестаёт быть лишь средством для жизни и становится её главной потребностью. Только тогда общество может написать на своём знамени: «Каждый по способностям, каждому по потребностям!»

— В советских учебниках научного коммунизма и в Третьей программе КПСС 1961 года (той самой, где обещали построить коммунизм к 1980 году) была закреплена жёсткая «трёхчленка»: переходный период от капитализма к социализму — затем социализм (как особая, длительная фаза) — и затем переход к коммунизму. Как вы оцениваете эту теоретическую конструкцию?

— В самой логике выделения переходного периода ошибки нет — я сам писал о политическом переходном периоде между капитализмом и коммунизмом, государством которого может быть только революционная диктатура пролетариата. Невозможно в понедельник вечером взять власть, а во вторник утром отменить деньги, рынок и государство.

Ошибка авторов вашей Третьей программы и советских учебников заключалась в другом — в метафизическом отрыве социализма от коммунизма и в административном волюнтаризме. Они превратили социализм из процесса становления бесклассового общества в некую застывшую, самодостаточную формацию со своими «особыми законами». А затем решили, что переход к высшей фазе можно назначить к конкретной календарной дате — к 1980 году — путём простого наращивания выплавки стали, добычи угля и числа бесплатных услуг.

Они забыли главное: коммунизм измеряется не только тоннами чугуна на душу населения, но прежде всего степенью преодоления отчуждения труда и реальным участием самих трудящихся в управлении производством и обществом. Когда государство подменяет собой общество, а чиновник распоряжается собственностью от имени народа, но без контроля снизу — это не движение к высшей фазе, а бюрократический застой.

— Отсюда прямой вопрос: был ли, по-вашему, в Советском Союзе построен социализм? Или это было нечто иное — государственный капитализм, «ранний социализм», деформированное рабочее государство?

— Называть СССР «государственным капитализмом» — теоретическая безграмотность. При капитализме главной целью производства является извлечение прибавочной стоимости и её присвоение частным собственником ради самовозрастания капитала. В СССР частная собственность на крупные средства производства была ликвидирована, земля и недра выведены из рыночного оборота, а экономика работала по единому плану, обеспечивая всеобщую занятость, бесплатное образование, медицину и социальную защиту, невиданную в буржуазном мире.

Но был ли это завершённый социализм в моём понимании? Скорее это был незавершённый, ранний социализм, застрявший в рамках переходного периода. Россия совершила революцию в стране с отсталой экономикой, в условиях враждебного окружения и тяжелейших войн. Это вынудило сохранить жёсткую централизацию, товарные формы и наёмный характер труда на государственных предприятиях. Трагедия в том, что вместо того, чтобы по мере индустриализации постепенно передавать реальное управление экономикой ассоциациям самих производителей и преодолевать товарные отношения, советская верхушка законсервировала государственно-бюрократическую модель. А когда в позднем СССР начали расширять рыночные рычаги прибыли и хозрасчёта, старые капиталистические «родимые пятна» переросли в полноценную реставрацию буржуазных отношений.

— Вы говорите о «преодолении отчуждения труда» как о главном критерии социализма. Но для практика это звучит слишком абстрактно. Как это должно работать на деле? Что конкретно нужно было сделать в условиях СССР, чтобы рабочий на заводе перестал чувствовать себя винтиком, отчуждённым от результатов своего труда?

— Отчуждение труда — это вовсе не психологическое ощущение «обиды на начальника», а вполне материальное экономическое отношение. Рабочий отчуждён тогда, когда он не влияет ни на то, что и зачем производится, ни на то, как организован его труд, ни на то, куда уходит созданный им прибавочный продукт. В СССР юридически заводы считались «общенародными», но фактически рабочий у станка точно так же продавал свою рабочую силу администрации, как и на заводе Круппа, только вместо капиталиста над ним стояло отраслевое министерство.

Что конкретно нужно было делать в СССР, особенно начиная с 1960–1970-х годов, когда индустриальная база уже была создана? Три вполне осязаемые вещи.

Первое — радикальное сокращение рабочего дня за счёт автоматизации и роботизации. В «Капитале» я прямо писал: подлинное царство свободы начинается там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью. Мерилом общественного богатства при социализме становится не рабочее, а свободное время человека, необходимое для учёбы, науки, искусства и участия в общественных делах. Вместо этого в СССР консервировали ручной, малоквалифицированный труд ради формальной «полной занятости», оставляя рабочему восемь часов монотонной конвейерной рутины.

Второе — политехническое образование и ротация функций, то есть постепенное стирание пропасти между теми, кто «думает и командует», и теми, кто «крутит гайки». На каждом крупном советском заводе должны были действовать реальные, а не бумажные научно-технические советы и конструкторские бюро с обязательным участием рабочих, где рационализация и внедрение новой техники становились бы общим делом коллектива, а не навязанной сверху разнарядкой.

Третье — прозрачность и прямой контроль над распределением прибавочного продукта. Трудовой коллектив должен был не просто выполнять спущенный сверху план в «тоннах и рублях», а непосредственно участвовать в формировании и проверке расходования фондов общественного потребления — от строительства заводского жилья и поликлиник до модернизации собственных цехов, видя прямую связь между качеством своего труда и благополучием всего общества.

— Но позвольте возразить по поводу расширения самоуправления трудящихся! В СССР при Горбачёве в конце 1980-х это уже попробовали на практике: приняли закон о госпредприятии, и рабочие начали сами выбирать директоров заводов, не считаясь с мнением министерств. И чем это закончилось? Николай Рыжков в своих воспоминаниях прямо писал, что к руководству предприятиями в итоге прорвались либо демагоги-говоруны, обещавшие коллективу немедленно поднять зарплаты за счёт проедания фондов развития, либо откровенные проходимцы и бандиты. Нужен ли нам такой эксперимент? Разве до реального самоуправления трудящиеся не должны сначала дорасти?

— Ваш бывший председатель Совмина Николай Рыжков описал совершенно реальную катастрофу, но совершил классическую ошибку, приняв следствие за причину. То, что устроили при Горбачёве в 1987 году, не имело ни малейшего отношения к социалистическому самоуправлению трудящихся. Это была его карикатура — я бы даже сказал, сознательная диверсия.

Вдумайтесь в политэкономический смысл горбачёвской реформы: предприятия перевели на так называемый «полный хозрасчёт» в условиях товарного дефицита и разрушения единого народнохозяйственного плана. Заводы фактически превратили в конкурирующих групповых собственников, ориентированных на максимизацию прибыли и фонда оплаты труда. В таких рыночных условиях коллектив неизбежно начинает вести себя как мелкий буржуа: зачем вкладывать деньги в обновление станков, если можно выбрать «доброго» директора, который поднимет расценки, взвинтит цены на продукцию и раздаст всю прибыль на зарплаты? А там, где появляются бесконтрольные деньги и ослабевает государственная власть, мгновенно появляется криминал.

Настоящее социалистическое самоуправление строится на прямо противоположных принципах:

  • Единство общегосударственного плана и низовой инициативы. Коллектив не имеет права «проедать» общенародные средства производства, завышать цены или диктовать обществу свои групповые интересы. Стратегия, номенклатура, цены и пропорции задаются единым научным планом, а коллектив отвечает за его выполнение, качество продукции, организацию труда и контроль над администрацией.
  • Профессионализм управления и право отзыва. Я никогда не утверждал, что управлять сложным заводом или железной дорогой может любой человек с улицы без специальных знаний. Как оркестру нужен дирижёр, так и крупному производству нужен профессиональный инженер-управляющий, назначенный государством с учётом его квалификации. Но у трудового коллектива и профсоюза должно быть законное право контроля и отзыва этого руководителя, если он нарушает трудовое законодательство, разваливает производство, обрастает бюрократическими привилегиями или игнорирует рационализаторские предложения рабочих.

Что же касается того, нужно ли трудящимся «дорасти» до самоуправления — разумеется, нужно! Но научиться плавать можно только в воде, а не на суше, слушая лекции о пользе плавания. Если десятилетиями держать рабочего в положении бессловесного исполнителя приказов, а потом в один день без всякой подготовки и при разрушенной экономике бросить ему: «Выбирай себе начальника!» — вы получите именно то, что описал Рыжков. Воспитание хозяина страны — это долгий процесс, который начинается с малого: с реальных прав профсоюзов в цеху, с рабочего контроля над распределением жилья и премий, с обязательной управленческой и экономической грамотности каждого трудящегося.

— Раз уж зашла речь о профессионализме управления: в современном мире популярна сингапурская модель отбора руководящих кадров. Там самых способных аналитиков и «систематиков» выявляют буквально со школьной скамьи, дают им элитное образование и целенаправленно готовят к государственной службе, отсекая случайных людей. Приемлемы ли такие кадровые методы для социализма?

— Взять на вооружение строгий научный отбор талантов, высокую компетентность и защиту госаппарата от дилетантов и казнокрадов — не просто приемлемо, но и жизненно необходимо. Я всегда был врагом мелкобуржуазной уравниловки, которая путает равенство прав с равенством способностей. Социализм не может управляться «кухарками» без образования — Ленин ведь тоже писал не о том, что любая кухарка способна управлять государством прямо от плиты, а о том, что её нужно этому обучить.

Однако в чистом, некритическом виде сингапурская система для социализма таит смертельную опасность — опасность превращения управленцев в замкнутую технократическую касту. В Сингапуре эта модель обслуживает интересы крупного финансового и транснационального капитала: идеальные чиновники там получают гигантские, сопоставимые с топ-менеджерами корпораций оклады и полностью оторваны от рабочего класса.

Если при социализме отбирать детей в 14 лет в закрытые элитные лицеи, а затем сразу сажать их в министерские кресла без жизненного опыта, вы получите ровно ту же советскую номенклатуру, только с лучшим знанием математики и английского языка. Поэтому сингапурский отбор по уму при социализме должен быть уравновешен тремя жёсткими пролетарскими фильтрами:

  1. Обязательная трудовая и производственная практика. Будущий руководитель любого ранга обязан пройти через реальное производство, знать жизнь рабочего и инженера изнутри, а не по таблицам в компьютере.
  2. Принцип Парижской коммуны в оплате труда. Никаких сверхдоходов и закрытых привилегий для управленцев — их благосостояние должно напрямую зависеть от роста благосостояния всего общества.
  3. Подотчётность снизу. Диплом элитного университета даёт право занять должность, но удержаться на ней руководитель может только при условии регулярного отчёта перед трудовыми коллективами и Советами, которые имеют право его сместить.

— Давайте вернёмся к теории революции. Вы и Энгельс в XIX веке считали, что социалистическая революция победит одновременно в наиболее развитых капиталистических странах — Англии, Франции, Германии. Но Владимир Ленин в начале XX века выдвинул теорию «слабого звена империализма» — и революция произошла в отсталой, крестьянской России. Как вы сегодня оцениваете этот ленинский поворот? Не противоречил ли он вашей теории?

— Нисколько не противоречил — он творчески развил её в новых исторических условиях, когда капитализм свободной конкуренции перерос в монополистический империализм, связавший весь мир в единую цепь. В XIX веке каждый национальный рынок развивался относительно обособленно, и победа пролетариата в одной стране была бы немедленно задушена интервенцией соседей.

Ленин гениально увидел, что в эпоху империализма мировая система ломается не там, где больше всего заводов и пролетариев, а там, где в один узел сплетаются все противоречия — классовые, аграрные, национальные и военные, — и где господствующий класс наиболее гнил и слаб. Россия в 1917 году оказалась именно таким звеном.

Но Ленин видел и обратную сторону этой медали, о которой потом предпочли забыть. Он прямо говорил: начать революцию в отсталой стране легче, чем на Западе, но довести её до полного социализма здесь в разы труднее. Отсутствие развитой индустрии и массовой культуры вынуждает пролетарскую власть тратить десятилетия на решение задач, которые в Англии или Германии решил сам капитализм. Именно эта историческая «плата за прорыв в слабом звене» и породила многие трагедии и перекосы советской истории.

— И в этой связи — о современном Китае. Коммунистическая партия Китая называет свой строй «социализмом с китайской спецификой» и утверждает, что находится на «начальной стадии социализма», которая продлится сто лет (до середины XXI века). Можно ли считать то, что сегодня происходит в КНР, реальным переходным периодом к социализму, и сколько ещё лет, по-вашему, понадобится Китаю, чтобы его построить?

— То, что происходит в Китае сегодня, с точки зрения политэкономии — это классический переходный период в форме многоукладной экономики с доминированием государственного сектора при сохранении политической власти компартии. Это во многом напоминает ленинский НЭП, но развёрнутый в масштабах глобальной экономики XXI века. В Китае есть капиталистический уклад, есть миллиардеры, фондовые биржи и эксплуатация наёмного труда. Пока они существуют, говорить о построенном социализме нельзя.

Но принципиальное отличие КНР от Запада в том, кто держит командные высоты. В Китае капитал допущен в экономику на правах наёмного работника под жёстким плановым и политическим контролем государства: земля, банки, энергетика, тяжёлая индустрия и стратегия развития остаются в общественной собственности.

Что касается сроков — сколько ещё лет потребуется Китаю? В истории нет железнодорожного расписания, где можно точно указать станцию прибытия. Китайские коммунисты сами обозначили рубеж в сто лет со дня основания КНР — то есть 2049 год — как время построения «модернизированного социалистического государства». С точки зрения создания материально-технической базы — автоматизации, науки, ликвидации бедности — Китай действительно способен достичь этого уровня к середине XXI века.

Но материальная база — это лишь половина дела. Вторая половина — это вопрос классовой борьбы. Сможет ли КПК к 2050-м годам постепенно вытеснить и обобществить крупный частный капитал, не позволив ему переродиться в правящий класс? Если партия сохранит идейную стойкость, дисциплину и опору на трудящихся, переходный период может завершиться победой социализма уже в ближайшие три-четыре десятилетия. Если же верх возьмут рыночные реформаторы — Китай повторит судьбу позднего СССР.

— И последний, главный вопрос: будет ли вообще мировая революция? Когда, по вашей оценке, весь мир перейдёт к социализму и начнёт строить коммунизм?

— Мировая революция — это не одномоментный штурм Зимнего дворца сразу во всех столицах планеты. Это целая историческая эпоха, растянутая на столетия, со своими приливами, отливами, победами и временными поражениями.

Сегодня капитализм упёрся в свой абсолютный предел. Искусственный интеллект, роботизация и цифровые платформы стремительно вытесняют живой человеческий труд из производства. Но по законам капитализма источником прибыли является только неоплаченный труд наёмного рабочего! Чем больше роботов — тем ниже норма прибыли, тем меньше платёжеспособный спрос, тем глубже кризисы, тем выше неравенство и тем отчаяннее финансовая олигархия пытается спасти себя через войны и цифровую диктатуру. Капитализм буквально задыхается от собственного технологического прогресса — производительные силы окончательно переросли частную форму присвоения.

Когда мир перейдёт к социализму? Тогда, когда человечество встанет перед жёсткой альтернативой: либо глобальная катастрофа, бесконечные войны за ресурсы и превращение миллиардов людей в «лишнее население», либо обобществление планетарных производительных сил и переход к научному плановому хозяйству в интересах всего человечества. Судя по скорости нарастания противоречий, XXI век станет веком решающей схватки. И победа в ней неизбежно останется за трудом, потому что у капитала больше нет исторического будущего.

Редакция цифрового альманаха осуществляет предварительную модерацию и несет полную ответственность за размещаемые материалы в соответствии с законодательством РФ. По всем правовым вопросам, замечаниям к контенту или досудебным претензиям обращаться исключительно на электронную почту редакции:
braginalex1868@rambler.ru