Рубрика «Перед судом истории». Мы обращаемся к первоисточнику — Карлу Марксу. В XX веке его именем освящали целые государства, партийные программы и миллионные тиражи учебников. Но насколько советские догмы соответствовали его собственной теории? Мы спросили у самого автора «Капитала», почему он не оставил чётких словарных определений нового строя, был ли построен социализм в СССР, годятся ли для социализма сингапурские кадровые методы, сколько лет понадобится Китаю и стоит ли в XXI веке ждать мировой революции.
— Герр Маркс, начнём с претензии, которую вам предъявляют уже полтора столетия — и критики, и даже ваши последователи. В ваших трудах подробно, до мельчайших деталей разобран капитализм. Но когда дело доходит до социализма и коммунизма, вы ограничиваетесь общими фразами. Почему вы в своё время так и не дали чётких, исчерпывающих определений нового общества?
— Потому что я занимался наукой, а не утопическим прожектёрством. В отличие от моих предшественников — Сен-Симона, Фурье или Оуэна, которые любили рисовать в своих кабинетах детальные чертежи фаланстеров и расписывать по часам, как люди будущего будут обедать и воспитывать детей, — я исходил из материалистического понимания истории.
Новое общество не выдумывается в голове философа. Оно вызревает в недрах старого, как плод в чреве матери. Давать готовые рецепты для «кухни будущего» до того, как рабочий класс возьмёт власть и сам столкнётся с реальными экономическими задачами, — это шарлатанство и чистый идеализм. Моя задача состояла в том, чтобы вскрыть законы движения буржуазного общества и показать, какие именно материальные предпосылки оно создаёт для своего собственного отрицания. Единственное место, где я позволил себе набросать общие контуры будущего устройства, — это «Критика Готской программы» 1875 года. Но и там это были не параграфы конституции, а логический вывод из анализа товарного производства.
— Хорошо, тогда давайте всё же сформулируем это с высоты сегодняшнего дня. Как бы вы сами дали краткие, ёмкие определения социализму и коммунизму — без учебниковых штампов?
— В моих работах слова «социализм» и «коммунизм» долгое время вообще употреблялись как синонимы. Позже в «Критике Готской программы» я разделил единую коммунистическую формацию на две фазы развития. Если сформулировать предельно сжато и строго по сути:
- Социализм (первая, низшая фаза коммунизма) — это общество, только что вышедшее из недр капитализма. Средства производства уже обобществлены, эксплуатация человека человеком уничтожена, но во всех отношениях — экономическом, нравственном и умственном — это общество ещё носит родимые пятна старого мира. Труд ещё не стал первой жизненной потребностью, сохраняется старое разделение труда и «буржуазное право» в распределении: каждый получает от общества ровно столько, сколько дал ему своим трудом, за вычетом общественных фондов.
- Коммунизм (высшая фаза) — это ассоциация свободных производителей, где исчезает порабощающее человека разделение труда, стирается противоположность между умственным и физическим трудом. Благодаря колоссальному росту производительных сил труд перестаёт быть лишь средством для жизни и становится её главной потребностью. Только тогда общество может написать на своём знамени: «Каждый по способностям, каждому по потребностям!»
— В советских учебниках научного коммунизма и в Третьей программе КПСС 1961 года (той самой, где обещали построить коммунизм к 1980 году) была закреплена жёсткая «трёхчленка»: переходный период от капитализма к социализму — затем социализм (как особая, длительная фаза) — и затем переход к коммунизму. Как вы оцениваете эту теоретическую конструкцию?
— В самой логике выделения переходного периода ошибки нет — я сам писал о политическом переходном периоде между капитализмом и коммунизмом, государством которого может быть только революционная диктатура пролетариата. Невозможно в понедельник вечером взять власть, а во вторник утром отменить деньги, рынок и государство.
Ошибка авторов вашей Третьей программы и советских учебников заключалась в другом — в метафизическом отрыве социализма от коммунизма и в административном волюнтаризме. Они превратили социализм из процесса становления бесклассового общества в некую застывшую, самодостаточную формацию со своими «особыми законами». А затем решили, что переход к высшей фазе можно назначить к конкретной календарной дате — к 1980 году — путём простого наращивания выплавки стали, добычи угля и числа бесплатных услуг.
Они забыли главное: коммунизм измеряется не только тоннами чугуна на душу населения, но прежде всего степенью преодоления отчуждения труда и реальным участием самих трудящихся в управлении производством и обществом. Когда государство подменяет собой общество, а чиновник распоряжается собственностью от имени народа, но без контроля снизу — это не движение к высшей фазе, а бюрократический застой.
— Отсюда прямой вопрос: был ли, по-вашему, в Советском Союзе построен социализм? Или это было нечто иное — государственный капитализм, «ранний социализм», деформированное рабочее государство?
— Называть СССР «государственным капитализмом» — теоретическая безграмотность. При капитализме главной целью производства является извлечение прибавочной стоимости и её присвоение частным собственником ради самовозрастания капитала. В СССР частная собственность на крупные средства производства была ликвидирована, земля и недра выведены из рыночного оборота, а экономика работала по единому плану, обеспечивая всеобщую занятость, бесплатное образование, медицину и социальную защиту, невиданную в буржуазном мире.
Но был ли это завершённый социализм в моём понимании? Скорее это был незавершённый, ранний социализм, застрявший в рамках переходного периода. Россия совершила революцию в стране с отсталой экономикой, в условиях враждебного окружения и тяжелейших войн. Это вынудило сохранить жёсткую централизацию, товарные формы и наёмный характер труда на государственных предприятиях. Трагедия в том, что вместо того, чтобы по мере индустриализации постепенно передавать реальное управление экономикой ассоциациям самих производителей и преодолевать товарные отношения, советская верхушка законсервировала государственно-бюрократическую модель. А когда в позднем СССР начали расширять рыночные рычаги прибыли и хозрасчёта, старые капиталистические «родимые пятна» переросли в полноценную реставрацию буржуазных отношений.
— Вы говорите о «преодолении отчуждения труда» как о главном критерии социализма. Но для практика это звучит слишком абстрактно. Как это должно работать на деле? Что конкретно нужно было сделать в условиях СССР, чтобы рабочий на заводе перестал чувствовать себя винтиком, отчуждённым от результатов своего труда?
— Отчуждение труда — это вовсе не психологическое ощущение «обиды на начальника», а вполне материальное экономическое отношение. Рабочий отчуждён тогда, когда он не влияет ни на то, что и зачем производится, ни на то, как организован его труд, ни на то, куда уходит созданный им прибавочный продукт. В СССР юридически заводы считались «общенародными», но фактически рабочий у станка точно так же продавал свою рабочую силу администрации, как и на заводе Круппа, только вместо капиталиста над ним стояло отраслевое министерство.
Что конкретно нужно было делать в СССР, особенно начиная с 1960–1970-х годов, когда индустриальная база уже была создана? Три вполне осязаемые вещи.
Первое — радикальное сокращение рабочего дня за счёт автоматизации и роботизации. В «Капитале» я прямо писал: подлинное царство свободы начинается там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью. Мерилом общественного богатства при социализме становится не рабочее, а свободное время человека, необходимое для учёбы, науки, искусства и участия в общественных делах. Вместо этого в СССР консервировали ручной, малоквалифицированный труд ради формальной «полной занятости», оставляя рабочему восемь часов монотонной конвейерной рутины.
Второе — политехническое образование и ротация функций, то есть постепенное стирание пропасти между теми, кто «думает и командует», и теми, кто «крутит гайки». На каждом крупном советском заводе должны были действовать реальные, а не бумажные научно-технические советы и конструкторские бюро с обязательным участием рабочих, где рационализация и внедрение новой техники становились бы общим делом коллектива, а не навязанной сверху разнарядкой.
Третье — прозрачность и прямой контроль над распределением прибавочного продукта. Трудовой коллектив должен был не просто выполнять спущенный сверху план в «тоннах и рублях», а непосредственно участвовать в формировании и проверке расходования фондов общественного потребления — от строительства заводского жилья и поликлиник до модернизации собственных цехов, видя прямую связь между качеством своего труда и благополучием всего общества.
— Но позвольте возразить по поводу расширения самоуправления трудящихся! В СССР при Горбачёве в конце 1980-х это уже попробовали на практике: приняли закон о госпредприятии, и рабочие начали сами выбирать директоров заводов, не считаясь с мнением министерств. И чем это закончилось? Николай Рыжков в своих воспоминаниях прямо писал, что к руководству предприятиями в итоге прорвались либо демагоги-говоруны, обещавшие коллективу немедленно поднять зарплаты за счёт проедания фондов развития, либо откровенные проходимцы и бандиты. Нужен ли нам такой эксперимент? Разве до реального самоуправления трудящиеся не должны сначала дорасти?
— Ваш бывший председатель Совмина Николай Рыжков описал совершенно реальную катастрофу, но совершил классическую ошибку, приняв следствие за причину. То, что устроили при Горбачёве в 1987 году, не имело ни малейшего отношения к социалистическому самоуправлению трудящихся. Это была его карикатура — я бы даже сказал, сознательная диверсия.
Вдумайтесь в политэкономический смысл горбачёвской реформы: предприятия перевели на так называемый «полный хозрасчёт» в условиях товарного дефицита и разрушения единого народнохозяйственного плана. Заводы фактически превратили в конкурирующих групповых собственников, ориентированных на максимизацию прибыли и фонда оплаты труда. В таких рыночных условиях коллектив неизбежно начинает вести себя как мелкий буржуа: зачем вкладывать деньги в обновление станков, если можно выбрать «доброго» директора, который поднимет расценки, взвинтит цены на продукцию и раздаст всю прибыль на зарплаты? А там, где появляются бесконтрольные деньги и ослабевает государственная власть, мгновенно появляется криминал.
Настоящее социалистическое самоуправление строится на прямо противоположных принципах:
- Единство общегосударственного плана и низовой инициативы. Коллектив не имеет права «проедать» общенародные средства производства, завышать цены или диктовать обществу свои групповые интересы. Стратегия, номенклатура, цены и пропорции задаются единым научным планом, а коллектив отвечает за его выполнение, качество продукции, организацию труда и контроль над администрацией.
- Профессионализм управления и право отзыва. Я никогда не утверждал, что управлять сложным заводом или железной дорогой может любой человек с улицы без специальных знаний. Как оркестру нужен дирижёр, так и крупному производству нужен профессиональный инженер-управляющий, назначенный государством с учётом его квалификации. Но у трудового коллектива и профсоюза должно быть законное право контроля и отзыва этого руководителя, если он нарушает трудовое законодательство, разваливает производство, обрастает бюрократическими привилегиями или игнорирует рационализаторские предложения рабочих.
Что же касается того, нужно ли трудящимся «дорасти» до самоуправления — разумеется, нужно! Но научиться плавать можно только в воде, а не на суше, слушая лекции о пользе плавания. Если десятилетиями держать рабочего в положении бессловесного исполнителя приказов, а потом в один день без всякой подготовки и при разрушенной экономике бросить ему: «Выбирай себе начальника!» — вы получите именно то, что описал Рыжков. Воспитание хозяина страны — это долгий процесс, который начинается с малого: с реальных прав профсоюзов в цеху, с рабочего контроля над распределением жилья и премий, с обязательной управленческой и экономической грамотности каждого трудящегося.
— Раз уж зашла речь о профессионализме управления: в современном мире популярна сингапурская модель отбора руководящих кадров. Там самых способных аналитиков и «систематиков» выявляют буквально со школьной скамьи, дают им элитное образование и целенаправленно готовят к государственной службе, отсекая случайных людей. Приемлемы ли такие кадровые методы для социализма?
— Взять на вооружение строгий научный отбор талантов, высокую компетентность и защиту госаппарата от дилетантов и казнокрадов — не просто приемлемо, но и жизненно необходимо. Я всегда был врагом мелкобуржуазной уравниловки, которая путает равенство прав с равенством способностей. Социализм не может управляться «кухарками» без образования — Ленин ведь тоже писал не о том, что любая кухарка способна управлять государством прямо от плиты, а о том, что её нужно этому обучить.
Однако в чистом, некритическом виде сингапурская система для социализма таит смертельную опасность — опасность превращения управленцев в замкнутую технократическую касту. В Сингапуре эта модель обслуживает интересы крупного финансового и транснационального капитала: идеальные чиновники там получают гигантские, сопоставимые с топ-менеджерами корпораций оклады и полностью оторваны от рабочего класса.
Если при социализме отбирать детей в 14 лет в закрытые элитные лицеи, а затем сразу сажать их в министерские кресла без жизненного опыта, вы получите ровно ту же советскую номенклатуру, только с лучшим знанием математики и английского языка. Поэтому сингапурский отбор по уму при социализме должен быть уравновешен тремя жёсткими пролетарскими фильтрами:
- Обязательная трудовая и производственная практика. Будущий руководитель любого ранга обязан пройти через реальное производство, знать жизнь рабочего и инженера изнутри, а не по таблицам в компьютере.
- Принцип Парижской коммуны в оплате труда. Никаких сверхдоходов и закрытых привилегий для управленцев — их благосостояние должно напрямую зависеть от роста благосостояния всего общества.
- Подотчётность снизу. Диплом элитного университета даёт право занять должность, но удержаться на ней руководитель может только при условии регулярного отчёта перед трудовыми коллективами и Советами, которые имеют право его сместить.
— Давайте вернёмся к теории революции. Вы и Энгельс в XIX веке считали, что социалистическая революция победит одновременно в наиболее развитых капиталистических странах — Англии, Франции, Германии. Но Владимир Ленин в начале XX века выдвинул теорию «слабого звена империализма» — и революция произошла в отсталой, крестьянской России. Как вы сегодня оцениваете этот ленинский поворот? Не противоречил ли он вашей теории?
— Нисколько не противоречил — он творчески развил её в новых исторических условиях, когда капитализм свободной конкуренции перерос в монополистический империализм, связавший весь мир в единую цепь. В XIX веке каждый национальный рынок развивался относительно обособленно, и победа пролетариата в одной стране была бы немедленно задушена интервенцией соседей.
Ленин гениально увидел, что в эпоху империализма мировая система ломается не там, где больше всего заводов и пролетариев, а там, где в один узел сплетаются все противоречия — классовые, аграрные, национальные и военные, — и где господствующий класс наиболее гнил и слаб. Россия в 1917 году оказалась именно таким звеном.
Но Ленин видел и обратную сторону этой медали, о которой потом предпочли забыть. Он прямо говорил: начать революцию в отсталой стране легче, чем на Западе, но довести её до полного социализма здесь в разы труднее. Отсутствие развитой индустрии и массовой культуры вынуждает пролетарскую власть тратить десятилетия на решение задач, которые в Англии или Германии решил сам капитализм. Именно эта историческая «плата за прорыв в слабом звене» и породила многие трагедии и перекосы советской истории.
— И в этой связи — о современном Китае. Коммунистическая партия Китая называет свой строй «социализмом с китайской спецификой» и утверждает, что находится на «начальной стадии социализма», которая продлится сто лет (до середины XXI века). Можно ли считать то, что сегодня происходит в КНР, реальным переходным периодом к социализму, и сколько ещё лет, по-вашему, понадобится Китаю, чтобы его построить?
— То, что происходит в Китае сегодня, с точки зрения политэкономии — это классический переходный период в форме многоукладной экономики с доминированием государственного сектора при сохранении политической власти компартии. Это во многом напоминает ленинский НЭП, но развёрнутый в масштабах глобальной экономики XXI века. В Китае есть капиталистический уклад, есть миллиардеры, фондовые биржи и эксплуатация наёмного труда. Пока они существуют, говорить о построенном социализме нельзя.
Но принципиальное отличие КНР от Запада в том, кто держит командные высоты. В Китае капитал допущен в экономику на правах наёмного работника под жёстким плановым и политическим контролем государства: земля, банки, энергетика, тяжёлая индустрия и стратегия развития остаются в общественной собственности.
Что касается сроков — сколько ещё лет потребуется Китаю? В истории нет железнодорожного расписания, где можно точно указать станцию прибытия. Китайские коммунисты сами обозначили рубеж в сто лет со дня основания КНР — то есть 2049 год — как время построения «модернизированного социалистического государства». С точки зрения создания материально-технической базы — автоматизации, науки, ликвидации бедности — Китай действительно способен достичь этого уровня к середине XXI века.
Но материальная база — это лишь половина дела. Вторая половина — это вопрос классовой борьбы. Сможет ли КПК к 2050-м годам постепенно вытеснить и обобществить крупный частный капитал, не позволив ему переродиться в правящий класс? Если партия сохранит идейную стойкость, дисциплину и опору на трудящихся, переходный период может завершиться победой социализма уже в ближайшие три-четыре десятилетия. Если же верх возьмут рыночные реформаторы — Китай повторит судьбу позднего СССР.
— И последний, главный вопрос: будет ли вообще мировая революция? Когда, по вашей оценке, весь мир перейдёт к социализму и начнёт строить коммунизм?
— Мировая революция — это не одномоментный штурм Зимнего дворца сразу во всех столицах планеты. Это целая историческая эпоха, растянутая на столетия, со своими приливами, отливами, победами и временными поражениями.
Сегодня капитализм упёрся в свой абсолютный предел. Искусственный интеллект, роботизация и цифровые платформы стремительно вытесняют живой человеческий труд из производства. Но по законам капитализма источником прибыли является только неоплаченный труд наёмного рабочего! Чем больше роботов — тем ниже норма прибыли, тем меньше платёжеспособный спрос, тем глубже кризисы, тем выше неравенство и тем отчаяннее финансовая олигархия пытается спасти себя через войны и цифровую диктатуру. Капитализм буквально задыхается от собственного технологического прогресса — производительные силы окончательно переросли частную форму присвоения.
Когда мир перейдёт к социализму? Тогда, когда человечество встанет перед жёсткой альтернативой: либо глобальная катастрофа, бесконечные войны за ресурсы и превращение миллиардов людей в «лишнее население», либо обобществление планетарных производительных сил и переход к научному плановому хозяйству в интересах всего человечества. Судя по скорости нарастания противоречий, XXI век станет веком решающей схватки. И победа в ней неизбежно останется за трудом, потому что у капитала больше нет исторического будущего.
