Аннотация

В этой книге наши давние знакомые Алексей Рякин, Николай Авилов и Сергей Мышенков попадают в пугающее «зазеркалье» — мир победившего фанатизма, где частная жизнь и воля подавлены технологиями контроля. Но главный сюрприз ждет их впереди.

Что, если бы джинн из сказки о Хоттабыче явился в наше время? А что, если бы лидер, которого все привыкли видеть под либеральными знаменами, вернулся бы в облике самого фанатичного «коммунистического» правителя? В этой реальности Алексей Навальный не борется с системой, он и есть система, доведшая идею дисциплины и «общего блага» до абсурдного абсолюта. Здесь всё подчинено государственному «авралу», а человеческая судьба планируется так же жестко, как расход цемента.

Местные двойники Рякина, Авилова и Мышенкова, лишенные возможности сопротивляться из-за вживленных чипов, просят помощи у тех, чье сознание еще свободно. Это история о том, как герои из нашего несовершенного мира вступают в бой с идеальной, но бездушной машиной власти, возглавляемой тем, от кого меньше всего этого ожидали.

Смогут ли Авилов и Рякин победить фанатизм, сменивший окраску, и сохранить право человека оставаться собой?

Сцена первая. Протокол рассвета

Настоящее. Москва. Борисовское кладбище. Апрель 2026 года. Воздух — как холодное железо. Ветер колючий, рассвет серый. Тишина вязкая, давящая. Слышно лишь, как сухая ветка бьет по металлическому забору — мерно, словно метроном. Струна реальности натянута до предела.

Дверь старого гранитного склепа открывается с коротким, сухим стоном. Из темноты выходят двое. Серые плащи, капюшоны надвинуты до подбородка. В руках — алые гвоздики. Двигаются синхронно, бесшумно, как две тени. Ни шагов, ни дыхания — только шорох ткани по серому бетону.

Они идут по узкой дорожке, не глядя по сторонам. Мимо заброшенных оград, мимо стертых имен.

— Видел проект? — голос первого сух, как треск ломающейся кости.

— Видел, — отзывается второй. Тембр один в один. — Две глыбы черного гранита. И титан между ними. «Алексей Навальный».

— Лаконично. Прочно. Титан не гниет и не сдается. Камень может треснуть, металл — никогда.

— Бюрократы боятся этого камня. Зарылись в свои бумажки, тянут время. Думают, что если не дать поставить плиту, то и памяти не будет.

— Глупцы. Они только делают титан крепче.

Они останавливаются перед могилой. Простой деревянный крест. Охапки старых цветов, прихваченных инеем. Раннее утро, кладбище пусто. Небо над головой — цвета грязного свинца. Они синхронно наклоняются, кладут гвоздики. Выпрямляются. Откидывают капюшоны.

Два Алексея Навальных. Лицо в лицо. Один взгляд на двоих. В глазах — ледяное спокойствие и абсолютное понимание. Мысли общие, слова не нужны, но ритуал требует фиксации.

Первый достает нож. Выкидное лезвие щелкает, разрезая тишину. Он медленно обнажает левое запястье. Кожа бледная, почти синяя от холода. Нож замирает над веной.

Второй едва заметно улыбается. В уголках глаз — знакомые ироничные морщинки.

— У меня есть нечто иное.

Он достает из внутреннего кармана серебряный портсигар. Гравировка тускло мерцает. Первый опускает нож, наблюдая за движениями двойника.

Щелчок крышки. Внутри, на черном бархате — две большие портняжные иглы. Только в этот момент первый понимает весь масштаб и остроту замысла. В его глазах вспыхивает не просто одобрение, а истинное восхищение. Это точнее. Это глубже.

Воздух становится плотным. Ветер обрывается. Струна натянулась и вот-вот лопнет.

Сталь игл холодная, хищная. Они берут их одновременно. Один Навальный поднимает левую руку, выставляя большой палец. Другой повторяет жест. Движения отточены, как у хирургов.

Они смотрят друг другу в зрачки. И медленно, с силой, загоняют иглы глубоко под ногти больших пальцев.

Зрачки расширяются, заполняя все пространство радужки. Черные дыры вместо глаз. Боль — острая, электрическая, невыносимая — прошивает обоих одновременно. Но на лицах нет гримасы страдания. Там читается странное, пугающее сладострастие. Экстаз высшего порядка. Они замирают, сливаясь в этой боли, превращаясь в единый нервный узел среди могильной тишины. Время сворачивается в петлю.

Минута тянется как час. Наконец, они синхронно вытягивают иглы. Ни капли крови. Только две белые точки под ногтями. Сталь аккуратно возвращается в портсигар.

— Договор, — чеканит первый.

— Договор, — эхом подтверждает второй.

Природа подает знак: в сером небе с надрывным криком срывается одинокий ворон. По земле пробегает короткая, едва ощутимая дрожь, будто где-то глубоко провернулся огромный механизм.

Они накидывают капюшоны. Тени возвращаются в тени. Разворот, быстрый шаг по хрустящей дорожке обратно к склепу. Дверь поглощает их. Снова скрежет металла — и мертвая тишина…

Сцена вторая. Прошло пять лет

Будущее. Апрельская Москва 2031 года за окном кафе выглядела буднично. Влажный асфальт отражал неоновые вывески, а толпа у метро «Театральная» текла своим чередом. Алексей Александрович Рякин, сотрудник аппарата второй по численности думской фракции, посмотрел на свои обычные кварцевые часы. Секундная стрелка методично отсчитывала время до начала встречи.

— Сейчас они придут, — негромко произнес он, обращаясь к своим спутникам.

За большим столом сидели трое друзей. Кроме Рякина, здесь были Николай Петрович Авилов, его коллега по аппарату Госдумы, и Сергей Валентинович Мышенков. Последний по-прежнему работал оператором на партийном телевидении — всё тот же цепкий взгляд человека за камерой и привычка подмечать детали, которые ускользают от остальных.

Дверь кафе открылась, и внутрь вошли трое. Никакого удивления или замешательства не возникло — они уже встречались со своими двойниками пять лет назад, в апреле 2026-го. Тогда, во время «Думского перехода», их пути пересеклись впервые. Гости из параллельного мира уверенно прошли к столику и сели напротив. Они искренне радовались встрече, хотя на их лицах лежала тень усталости, которой не было раньше.

— Пять лет, — первым нарушил тишину двойник Рякина. — С того самого апреля, когда мы разошлись по своим реальностям.

Наш Рякин криво усмехнулся и покачал головой:

— Мы не меньше вашего были разочарованы тем, что наше руководство в двадцать шестом так и не решилось воспользоваться прибором. Нам так и не дали внятного объяснения — просто спустили всё на тормозах. В итоге результат выборов в сентябре того года был абсолютно предсказуемым. Мы по-прежнему в оппозиции, по-прежнему вторая по численности партия в Думе и дышим ноздря в ноздрю с нашими конкурентами из третьей фракции.

Авилов добавил, глядя на гостей из-за чашки чая:

— И того гостя, вашего двойника из конкурирующей партии… Лидер их фракции тогда его просто отпустил. Ну а что еще оставалось делать? Не убивать же своего двойника… Его разоблачили, поняли, кто он и откуда, и дали спокойно уйти обратно к вам. Проявили гуманизм, но в итоге всё осталось на своих местах.

Двойник Рякина горько вздохнул и подался вперед, понизив голос. Его радость от встречи быстро сменилась сосредоточенностью человека, загнанного в угол.

— У нас всё изменилось, Алексей. Пока вы топтались на месте, у нас власть в стране перехватили фанатики. Тот партийный лидер, которого вы знали, больше ничего не решает. Его объявили «живым символом», но фактически изолировали, отправив на пенсию на госдаче в Крыму. Он там под охраной, без связи с внешним миром. Фанатикам не нужны живые авторитеты, им нужны неподвижные иконы.

— Что произошло с Прибором? — спросил Мышенков.

— Они его перенастроили, — ответил его двойник. — Раньше он просто искал людей с чистой совестью. Теперь параметры сузили. Теперь он отбирает только тех, кто готов принести себя в жертву идее без остатка. Он отсек всех честных рационалистов, всех прагматиков. Ему нужны только те, у кого горят глаза и нет сомнений. Стерильные исполнители, которые не терпят чужого мнения. Мы с Николаем в прежнем Госплане занимали средние должности, а теперь — рядовые сотрудники. Просто не прошли фильтр. Недостаточно «горим».

— И кто ими руководит? — спросил Авилов.

— Алексей Навальный.

При этом имени Рякин едва не выронил чашку, а Мышенков и Авилов замерли, обменявшись взглядами, полными крайнего изумления. В их мире это имя давно стало частью истории, связанной с совсем иными идеями и печальным финалом.

— Навальный?! — переспросил Рякин, подавшись вперед. — Вы серьезно? Но как это возможно? У нас он был символом либерального протеста…

— Забудьте про того либерала, которого вы знали здесь, — жестко прервал его двойник. — В нашем мире Алексей Навальный — фанатичный «коммунист». У него бешеная популярность, он говорит то, что люди хотят слышать, и его харизма буквально гипнотизирует массы. Но за этим фасадом — репрессивный маховик. Если ты просто честный человек, который хочет комфортной жизни для всех, а не бесконечного подвига, ты для Системы теперь «грязный».

Гости из другого мира обменялись взглядами. Двойник Рякина выложил на стол три браслета.

— Главный Прибор заперт в здании Госплана. Мы знаем, как вернуть всё назад — нужно настроить его на новый стандарт: чистая совесть, но терпимость к чужому мнению и полное отсутствие агрессии в суждениях. Но мы не можем туда войти. За последние годы всем жителям вживили чипы. Система считывает каждый наш шаг, каждый удар сердца. Любая попытка приблизиться к секретной комнате без приказа — и чип подаст сигнал на уничтожение.

Наш Мышенков посмотрел на своего двойника.

— Ты ведь в двадцать шестом был там шеф-поваром столовой Госплана?

— Был, — кивнул тот. — Теперь я на рядовой должности — развожу заказы по этажам. Но мой пропуск и тележка с обедами — это единственный путь к серверной, который не вызывает подозрений. Система видит меня сотни раз в день и привыкла к моей «чистоте». Для нее я просто обслуга.

Он посмотрел в упор на нашего Рякина.

— В нашем мире вы — «невидимки». Если вы наденете наши браслеты, датчики на входе в Госплан примут вас за нас, но биометрический контроль мозга ничего не найдет. Система просто не поймет, кто вы. У вас есть шанс пройти там, где мы погибнем через секунду. За этим мы и пришли.

В кафе повисла тишина. Рякин посмотрел на друзей, затем на браслеты.

— Мы согласны, — твердо сказал Рякин.

Он первым протянул руку через стол. Шесть мужчин — три пары отражений — сцепили ладони в крепком рукопожатии, скрепляя этот договор дружбы и общего дела.

Сцена третья. Рассинхронизация

Для перехода выбрали пустой кабинет в старом здании Госдумы в Охотном ряду. В субботний вечер здесь стояла мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая далекими шагами дежурного в коридоре. Жалюзи на окнах были плотно опущены, отсекая свет вечерней Москвы. Шестеро мужчин стояли в плотном кругу. Наши герои — Рякин, Авилов и Мышенков — крепко сжимали в руках латунные браслеты.

— Главное — не разрывать круг, — шепотом инструктировал двойник Рякина. — Наши чипы создадут резонанс, браслеты подстроятся под вашу частоту, и Прибор воспримет нас как единый биометрический пакет.

Он активировал устройство портала. Воздух в центре круга начал густеть, наполняясь запахом озона и едва слышным электрическим треском.

— Надевайте! — скомандовал двойник.

В ту секунду, когда браслеты защелкнулись на запястьях, реальность вздрогнула. Но вместо плавного погружения начался хаос. Латунные поверхности браслетов на руках троих двойников из другого мира внезапно вспыхнули резким, пульсирующим красным светом. Одновременно с этим гости синхронно схватились за головы, их лица исказила гримаса острой боли.

— Что-то не так! — крикнул двойник-повар, пытаясь удержаться на ногах. — Чипы… они блокируют сигнал!

Пространство кабинета раскололось. Красное свечение вошло в резонанс с чем-то невидимым в их головах. Система безопасности портала обнаружила критическую ошибку: в одном потоке перемещались носители активных чипов и «пустые» биометрические следы наших героев. Пытаясь изолировать ошибку, портал начал принудительную сортировку.

Чипированных двойников буквально вырвало из круга. Под воздействием красного сияния они начали растворяться в пространстве, втягиваясь в багровую воронку, которая уносила их прочь. Наши же герои — Рякин, Авилов и Мышенков — остались стоять, окутанные лишь серым маревом перехода. Резкий толчок, вкус озона во рту и внезапный удар прохладного воздуха.

Когда зрение вернулось, Мышенков обнаружил, что они находятся в кабинете, планировка которого была один в один как в Думе, но обстановка была иной. Вместо привычных рабочих мест стояла подобная, такая же безликая офисная мебель, но расставлена она была иначе, создавая ощущение чужого пространства. Сергей поднял взгляд: жалюзи здесь были подняты. Он подошел к окну — за стеклом была абсолютно знакомая Москва. Те же улицы, те же фасады домов, привычный поток машин и спешащие по своим делам прохожие. Обычные городские будни, которые ничем не могли напугать, если бы не понимание, что это — другой мир.

— Мы на месте? Где они? — Авилов тяжело дышал, озираясь по сторонам и пытаясь унять дрожь в руках.

Рякин поднялся, отряхивая пиджак. Он взглянул на стену рядом с дверью, где висел небольшой жидкокристаллический экран. На нем светилось всего одно слово: «ГОСПЛАН».

— Мы в Госплане, — произнес Рякин, и его голос прозвучал неестественно громко в пустом кабинете. — Но мы здесь одни. Куда они делись? Почему нас разбросало?

Сергей Мышенков, который всё это время внимательно изучал свой погасший браслет, наконец поднял голову. Его лицо было бледным, но взгляд — сосредоточенным.

— Я, кажется, понял, в чем дело, — глухо сказал Мышенков. — Вы видели, как у них у всех троих браслеты красным полыхнули? Это реакция на чипы. У них в мозгу вживлены эти железки, которые постоянно общаются с Системой. Когда портал начал считывать данные, произошел конфликт протоколов. Система опознала их чипы как приоритетные, но из-за какой-то помехи портал их просто не пропустил дальше.

— То есть они остались в нашем мире? В Думе? — быстро спросил Авилов.

— Скорее всего, — Мышенков нахмурился. — Либо остались там, либо затерялись где-то в «коридоре» между мирами. Коридор их просто отверг. А мы прошли только потому, что у нас в головах пусто. Чипов нет, контролировать нечего. Мы для Системы — чистый лист, технический шум, который она случайно проглотила и выплюнула здесь. Мы здесь призраки, мужики. И помощи ждать не от кого. Мышенков-повар, который знал каждый поворот, пропал. И я теперь понятия не имею, как нам действовать без их поддержки. Нас просто выбросило сюда, как бесхозный груз.

В коридоре, за тонкой дверью кабинета, послышался ритмичный, тяжелый звук шагов. Кто-то приближался.

Сцена четвертая. Что вы здесь делаете?

Ручка двери кабинета дрогнула и медленно поползла вниз. В стерильной тишине Госплана этот звук заставил героев инстинктивно замолчать. Мышенков замер у стола, сжав пустые ладони. Когда дверь распахнулась и в кабинет вошли двое сотрудников службы охраны, Авилов среагировал мгновенно. Он неуловимым движением сместился чуть в сторону, под углом, одновременно прикрывая Рякина и сокращая дистанцию для возможного броска. Его плечи развернулись, а пальцы сжались в кулаки; многолетние тренировки по самбо в партийной дружине сработали на уровне рефлексов. Николай был готов к любому силовому сценарию, зафиксировав взглядом локоть ближайшего офицера.

На вошедших была серая, безупречно отглаженная форма с незнакомыми эмблемами на петлицах. Взгляды их были холодными и сканирующими. Они с явным недоумением принялись рассматривать троицу.

— Вы что здесь до сих пор делаете? — голос старшего офицера прозвучал резко и властно.

Рякин почувствовал, как участился пульс, но лицо его осталось непроницаемым. Офицер раздраженно указал на свои наручные часы, а затем снова обвел их подозрительным взглядом.

— Вы что, не слышали сигналов? — он хмуро оглядел их джинсы и толстовки. — Вас не предупреждали, что до семнадцати ноль-ноль всем сотрудникам Госплана надлежало покинуть здание? Учебная пожарная тревога. Подобные занятия проводятся по графику… Тревогу не слушали, а переодеться в гражданское уже успели? Откуда такой энтузиазм поскорее сбежать со службы?

— Заработались, — спокойно ответил Рякин, мгновенно принимая тон дисциплинированного, но слегка виноватого сотрудника. — Сдаем отчетный период, планировали уйти сразу после учений, вот и подготовились заранее, чтобы время не терять.

— Идеи не терпят халатности, а дисциплина — суеты, — буркнул второй охранник, поправляя портупею. — Давайте, закругляйтесь. Спускайтесь по лестнице, лифты на время тревоги заблокированы по регламенту.

Друзья торопливо вышли из кабинета в широкий коридор. Шли быстро, стараясь копировать уверенную походку. На лестничной клетке им встретились лишь редкие сотрудники — большая часть аппарата уже покинула здание. И именно здесь, на лестничных пролетах, их охватило странное чувство. Те немногие, кто попадался им навстречу, выглядели пугающе одинаково: мужчины в строгих серых костюмах, женщины в темных, лишенных каких-либо украшений платьях. На фоне этой монохромной массы их одежда выглядела как нечто инородное и кричащее.

В воздухе висел монотонный прерывистый гул сирены, который герои после перехода просто не зафиксировали. Спуск с одиннадцатого этажа по лестнице позволил им немного успокоиться, хотя каждый встречный взгляд случайного сотрудника казался им теперь допросом.

Возле главного выхода людей почти не осталось. Охрана в вестибюле лишь лениво направляла их к дверям. Никто не проверял пропуска — в условиях эвакуации система контроля была временно отключена. Это было невероятное везение.

Они вышли на улицу, и в лицо ударил свежий апрельский воздух. Москва встретила их ярким весенним светом. Прямо перед ними возвышалась монументальная гостиница «Москва», а вокруг тянулась привычная застройка центральных улиц. Друзья инстинктивно свернули налево, в сторону знакомого кафе.

Только оказавшись в толпе прохожих, они поняли, в чем была истинная причина подозрительности охраны. В этом мире джинсы и толстовки не были запрещены, но они были частью той же безликой системы. На улицах мелькали люди в похожей одежде, но все они были облачены в изделия одного фасона и строго определенного, серо-синего цвета. На этом фоне «дизайнерские» вещи наших героев с их яркими вставками, сложными швами и броскими принтами смотрелись как карнавальные костюмы, выставленные напоказ.

Проходя мимо входа в метро, Рякин привычно поднял глаза на вывеску над гранитным вестибюлем и замер. Авилов и Мышенков тоже остановились. Над входом, там, где в их мире светилось привычное «Театральная», на красном фоне четкими белыми буквами было выведено: «Станция Площадь Свердлова».

Рякин смотрел на надпись со сложным чувством. С одной стороны, старое название грело сердце коммуниста. Но с другой — за этим фасадом стоял фанатичный вождь, о котором их предупреждали.

— Площадь Свердлова… — Мышенков негромко произнес название. — Вернули всё-таки. Но какой ценой, мужики?

— Идемте, — Рякин отвел взгляд от вывески. — Нам нужно во что-то серое перелезть. Слишком уж мы выделяемся в этой толпе.

Сцена пятая. Неужели и здесь война?

Перед самым входом в кафе Рякин резко остановил компанию, придержав Авилова за локоть. Внутреннее чутье аппаратчика подсказывало, что любая мелочь в этом мире может стать роковой.

— Погодите. А деньги? Чем мы платить будем? У нас в карманах только билеты Банка России, которые здесь, скорее всего, считаются фантиками.

Мышенков, который всё это время не выпускал из рук плотный кожаный портфель, коротко выдохнул:

— Твой двойник… он передал мне его в последнюю секунду, прямо перед переходом. Я даже заглянуть не успел.

Они отступили в тень колонны. Сергей щелкнул замками. Внутри, в аккуратных кожаных отделениях, лежали три паспорта в темно-красных обложках с тисненым гербом и пластиковые карточки без единого логотипа — только номер и чип.

— Предусмотрительный он человек, твой двойник, Алексей, — Мышенков быстро раздал документы. — Нас здесь ждали. И, судя по всему, хорошо подготовили.

Они вошли внутрь. Помещение было обставлено с той беспощадной аскетичностью, которая бывает только в учреждениях, где уют считается признаком идеологической слабости. Свободным оказался только ближайший столик у самой двери, за него и сели Авилов с Мышенковым, стараясь прикрыть своими телами яркие пятна толстовок. Рякин, поправив одежду, направился к высокой стойке.

— Что у вас можно заказать? — как можно будничнее спросил он у продавца.

Продавец — сухой мужчина с таким лицом, будто его только что высушили в герметичной камере, — посмотрел на Рякина с искренним недоумением. Он молча, с торжественной медлительностью, ткнул пальцем в пластиковый стенд. Прейскурант был лаконичен до святости: компот, сосиска, макаронные изделия, бульон.

— Сухарики к бульону закончились, — отрезал продавец, не дожидаясь вопроса. — Будет только голый бульон. На костях варили. Брать будете?

Рякин кивнул, сохраняя на лице маску вежливого безразличия. Пока поднос наполнялся этим триумфом диетологии, его внимание привлек шум. В центре зала стоял военный инвалид — повязка на одном глазу, протезы вместо ног. Он запел заунывным, пронзительным голосом: «Мы жертвою пали в борьбе роковой…». Ему подыгрывал на скрипке худенький мальчик лет десяти, чей взгляд был прикован к полу.

Рякин принес поднос к столу. Друзья недоуменно смотрели на артистов, стараясь не подавиться макаронами, и невольно прислушались к разговору за соседним столиком. Там двое мужчин в серых френчах деловито стучали вилками.

— Слышал? Финны сегодня отступили еще на пятьсот метров. А поляки пока держатся на прежних рубежах, но говорят, моральный дух у них слабеет. Побьем, точно побьем.

— За нашу победу! — второй поднял стакан с мутным компотом. — За Славянский союз!

Они гулко чокнулись стеклом. Авилов, отодвинув тарелку, прошептал:

— Неужели и здесь война? С кем мы воюем?

— С Польшей и Финляндией, судя по всему, — негромко ответил Рякин. — Ведь до семнадцатого года они входили в империю. Похоже, когда Союз восстановили, Навальный решил не останавливаться. Собирание земель в «Славянский союз» через штыки.

Друзья начали шепотом обсуждать планы. Решили идти на квартиру к Авилову — его двойник холостяк, там меньше шансов нарваться на лишние вопросы. Но Мышенков вдруг заупрямился:

— Я пойду один. В свой дом. Я был там в 2026-м, там моя семья, дети… Я должен увидеть, как они. Вы идите к Николаю, переночуете вдвоем, а завтра встретимся.

— Сергей, это безумие! — начал Рякин, но не договорил.

К столу подошли две симпатичные девушки в строгих костюмах. Наши герои по привычке расплылись в улыбках, но девушки даже не взглянули им в лица. Одна из них молча достала из кармана небольшой прибор, похожий на бесконтактный термометр, и быстро провела им вдоль поясниц сидящих мужчин. Прибор издал короткий, неприятный писк. Девушка нахмурилась, глядя на экран.

— Товарищи, — хором произнесли они, — почему сканер показывает полный комплект? Вы до сих пор не сдали свои почки?

Мышенков поперхнулся компотом. Рякин замер. Девушки смотрели на них с искренним, почти научным удивлением, смешанным с брезгливостью.

— Мы проводим сверку по кварталу, — терпеливо, как безнадежно отстающим, повторила одна из них. — Нас очень удивляет, что вас до сих пор нет в списках доноров. Прибор не врет — у вас у всех по две. У вас что, какие-то медицинские отводы? Вы выглядите вполне здоровыми и ресурсными.

— Мы… мы просто еще не успели отметиться, только прибыли из командировки, — нашелся Рякин, пытаясь изобразить крайнюю степень исполнительности.

— Не успели? — девушки переглянулись с явным подозрением. — Страна ведет священную войну, фронту нужны биоресурсы для госпиталей, а вы разгуливаете с лишними органами? Каждая почка — это шанс для героя вернуться в строй! Всё для фронта — всё для победы! Вы же патриоты или кто?

Абсурд ситуации нарастал. Девушки стояли над ними, как ангелы смерти в сером кримплене, ожидая немедленного самопожертвования. В зале кафе в этот момент инвалид и мальчик-скрипач закончили одну песню и, не делая паузы, затянули новую. Весь зал, включая мужчин с компотом и продавца за стойкой, внезапно встал и начал подпевать.

Девушки тоже вытянулись в струнку, на мгновение забыв про почки, и запели, глядя куда-то поверх голов наших героев:

— И как один умрем в борьбе за это! — гремело над недоеденными сосисками и пустым костным бульоном.

Рякину, Авилову и Мышенкову ничего не оставалось, как тоже подняться. Они стояли в своих ярких толстовках среди серых френчей, подпевая словам, которые в этом мире приобрели слишком буквальный и пугающий смысл.

Сцена 6. «Герман» и «Швондер»

Лестничные пролеты обычного типового подъезда встречали друзей тишиной. Здесь не было лишних звуков — даже шаги по бетонным ступеням казались какими-то приглушенными. Подъезд выглядел аскетично, но аккуратно: стены, выкрашенные в ровный светло-серый цвет, были девственно чисты. Окна на площадках пропускали ровный дневной свет, высвечивая дисциплинированную чистоту дома, где жильцы строго соблюдают негласный кодекс порядка.

Николай Петрович Авилов и Алексей Александрович Рякин поднимались не спеша. Навстречу им со стороны верхних этажей спускался мужчина. На нем были стандартные темно-синие джинсы и серая толстовка с капюшоном — такая «униформа» встречалась здесь повсеместно. Сами друзья были одеты почти так же, однако их толстовки неуловимо выбивались из общего ряда — их цвет был более насыщенным, не таким «пыльным», как у прохожего.

Мужчина остановился на площадке, когда до них оставалось всего несколько ступеней. Он посмотрел на Авилова с обыденной уверенностью соседа.

— Доброго дня, Николай Петрович, — спокойно произнес он. И только после этого, переведя взгляд на спутника, добавил: — И вам, Алексей Александрович, здравствуйте.

Друзья синхронно замерли. Их обоих знали в лицо и по именам.

— Доброго, — ответил Авилов, стараясь, чтобы его голос звучал буднично.

Мужчина не спешил проходить мимо. Он заложил руки в карманы своей серой толстовки и, глядя на Николая Петровича, спросил:

— Вопрос имею: останется ли сегодня ночевать в квартире Алексей Александрович?

Авилов на мгновение замялся. Он не знал местных порядков, и в голове мелькнула мысль: а может, в этом мире нельзя оставлять гостей на ночь без специального разрешения? Но он быстро взял себя в руки.

— Да, останется, — ответил он. — Мы сегодня оба здесь.

— Очень хорошо, — на лице мужчины не дрогнул ни один мускул. — Сегодня могут понадобиться дополнительные рабочие руки. Если вечером подвезут цемент, нужно будет помочь с разгрузкой. Сами понимаете, дело общее. Рассчитываю на вашу сознательность.

— Понимаем, — коротко вставил Рякин.

Мужчина вежливо кивнул и продолжил путь вниз. Его шаги были размеренными и четкими. Друзья подождали, пока он скроется за поворотом.

— Это еще что за персонаж? — вполголоса спросил Рякин. — Скорее всего, либо старший по подъезду, либо какой-то местный домоуправляющий.

— Ты на лицо его посмотри, — Авилов остановился перед дверью. — Он же — вылитый Швондер из фильма Бортко «Собачье сердце». Один в один тип лица, челюсть, этот взгляд тяжелый… Только вместо кожанки на нем эта стандартная серая толстовка.

— Лишь бы по характеру не оказался таким же ревнителем, — иронично заметил Рякин, пока Николай вставлял ключ в замок.

Замок сработал мягко. Они переступили порог и оказались в просторном, хорошо освещенном коридоре. Квартира двойника Авилова поражала своей узнаваемостью: здесь всё было точно так же, как Николай Петрович привык видеть у себя дома. Внимание Авилова сразу привлек торец коридора, где был обустроен спортивный уголок.

Крепкая шведская лестница была вмонтирована прямо в стену, а рядом на полу стояли две массивные двенадцатикилограммовые гантели. Чуть поодаль, в боевой стойке, возвышался «Герман» — резиновый манекен-тренажер.

— О, Герман! — восторженно воскликнул Авилов. Его явно порадовало такое сходство с его собственным домом.

Не снимая куртки, он сделал быстрый шаг вперед, пружинисто качнулся на носках и с резким выдохом пробил короткий удар прямо в челюсть резинового торса. «Герман» глухо отозвался на удар.

— Глянь, Алексей! — Авилов обернулся к другу. — У него здесь всё — как под копирку. Тот же уголок, те же снаряды. Даже «Герман» точно такой же, как у меня в квартире. Значит, мой двойник не просто внешне похож, у него и привычки те же.

Рякин, окинув взглядом обстановку, усмехнулся:

— Слушай, раз тут всё так похоже на твою квартиру, то я не удивлюсь, если на кухне в холодильнике стоит кастрюлька с борщом. Тем самым, который ты так любишь. И который, замечу, я тоже очень люблю.

Друзья, больше не теряя времени, направились прямиком на кухню.

Сцена 7. Спите спокойно, дорогие товарищи

Кухня встретила друзей почти домашним теплом. Если в коридоре еще веяло холодком зеркального сходства, то здесь всё располагало к расслаблению. Рякин первым делом рванул к холодильнику и, издав победный клич, извлек на свет увесистую кастрюлю.

— Я же говорил! — торжествующе провозгласил он, водружая добычу на стол. — Твой двойник, Николай Петрович, человек исключительных душевных качеств. И, судя по запаху, вкус у него имеется.

Борщ был не просто хорош — он был эталоном. Густой, наваристый, с аккуратными кубиками говядины и тем самым идеальным оттенком свеклы, за который Авилов готов был многое простить этому странному миру. Друзья ели молча, с тем особым выражением лиц, которое бывает только у голодных мужчин, наконец-то добравшихся до настоящей еды.

— Слушай, Коля, — пробормотал Рякин, облизывая ложку. — Если нас тут и расстреляют за незаконное проникновение, то я хотя бы умру сытым. Повар от бога!

— И который, замечу, я тоже очень люблю, — процитировал Авилов недавнюю шутку друга, отправляя в рот очередной кусок мяса. — Вкусно, черт возьми. Даже сметана правильной густоты.

Он не успел донести ложку до рта в следующий раз. Внезапно, без всякого предупреждения, стену над кухонным столом прорезал яркий свет. Встроенный монитор, который до этого момента казался просто панелью, вспыхнул, и кухню заполнил громовой, ликующий марш. Звук был такой силы, что ложки в тарелках жалобно зазвенели. К экрану не было выключателя — он активировался автоматически.

— Твою мать! — подпрыгнул Рякин, прижимая ладони к ушам. — Коля, убавь! У меня сейчас перепонки в борщ вытекут!

Авилов вскочил, лихорадочно шаря руками по краям экрана. Поверхность была идеально гладкой. На экране в это время возникло лицо диктора — широкое, румяное, с такой лучезарной улыбкой, что она казалась нарисованной поверх кожи.

— Нет выключателя! — так же громко ответил Авилов. — Встроен намертво!

А диктор тем временем перешел к главному:

— …На фронтах враг окончательно потерял инициативу! Наши доблестные части взламывают оборону противника! Победа неизбежна! — голос диктора вибрировал от стального оптимизма.

Авилов выскочил в коридор, затем в комнату. Через минуту он вернулся, совершенно ошарашенный.

— Леша, это везде! В комнате экран орет то же самое. Я зашел в совмещенный санузел — там монитор прямо напротив ванны! И звук на полную мощность!

Рякин замер с ложкой в руке. Теперь, когда первый шок прошел, они услышали, как через стены, сверху и снизу, доносится то же самое победное рявканье. Весь дом в едином порыве внимал сводкам. Становилось ясно: это невозможно остановить.

— Смотри, — Авилов кивнул на экран.

Картинка сменилась. На экране поплыли кадры с милыми девушками в ярко-красных платьях. Все красавицы как на подбор, с одинаковыми восторженными глазами и сияющими улыбками.

— А сейчас — о приятном! — бодро возвестил диктор. — В Москву на конкурс-отбор «Семя героя» прибыли лучшие представительницы регионов! Генетический фонд победы в надежных руках!

Авилов и Рякин синхронно замерли, недоуменно переглядываясь.

— «Семя героя»? — пробормотал Николай Петрович, нахмурившись. — Это еще что за новости?

— Без понятия, Коля, — Рякин только плечами пожал.

В этот момент выпуск завершился так же неожиданно, как и начался. Экран на секунду почернел, а затем на нем возникли крупные белые буквы:

«СПИТЕ СПОКОЙНО, ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ. ХОРОШИХ ВАМ СНОВИДЕНИЙ!»

Заиграла мягкая, убаюкивающая музыка. Спустя пару тактов монитор медленно погас, и во всем доме воцарилась такая оглушительная тишина, что у друзей заложило уши. Они синхронно повернули головы к настенным часам. Ровно 22:30. Отбой.

— Ну что, Николай Петрович, — Рякин первым нарушил тишину, тяжело опускаясь на стул. — Слышал распоряжение? Спи спокойно.

— После таких сновидений только и спать, — Авилов всё еще находился в шоке. — Пойдем, Леша. Пока еще чего-нибудь не показали.

Сцена 8. «Эй, ухнем!»

Сон был рваным и неуютным. В однокомнатной квартире двойника Авилова места для двоих взрослых мужчин не предусматривалось. Николай Петрович и Алексей Александрович ютились на одной полутораспальной кровати, всю ночь ведя бессознательную войну за край одеяла. Им было тесновато, и каждый поворот одного заставлял другого судорожно искать равновесие на краю матраса.

Именно в тот момент, когда Николай Петрович наконец-то провалился в глубокое забытье, в реальность бесцеремонно ворвался звонок. Это был не вежливый звоночек, а дребезжащий, яростный звук, который, казалось, ввинчивался прямо в череп.

— Коля, это что, снова монитор? — прохрипел Рякин.

— Нет, это в дверь, — отозвался Авилов, в темноте нащупывая свои джинсы.

За дверью слышалась странная возня и глухой топот множества ног. Когда Авилов открыл замок, перед ним предстала картина, достойная кисти художника-сюрреалиста. По лестничным маршам, в тусклом свете казенных ламп, молчаливым потоком спускались люди. Мужчины в полосатых пижамах, женщины в длинных ночных сорочках. Вид у всех был торжественно-отстраненный, словно у лунатиков на марше.

На пороге стояла молодая девушка. На ней была всё та же серая толстовка, надетая прямо поверх ночной рубашки.

— Николай Петрович? — звонко спросила она. — Меня к вам Роман Андреевич послал. Посыльная я. Нужно срочно прибыть на разгрузку цемента. Роман Андреевич сказал, что отказ ни от кого не принимается. Даже по состоянию здоровья.

Рякин, кое-как втиснувшийся в одежду, выглянул из-за спины Авилова, потирая затекшую шею.

— Девушка, милая, сейчас глубокая ночь. В это время цемент не разгружают. Мы только глаза закрыли…

— Цемент не ждет, — отрезала посыльная с таким фанатичным спокойствием, что стало ясно: спорить бесполезно.

Авилов и Рякин переглянулись. Спускаться на улицу в три часа ночи не хотелось до физической боли. Николай Петрович посмотрел на свои кроссовки, потом на решительное лицо посыльной и понял — проще выйти, чем объяснять, почему они не хотят «ковать победу».

На улице рычал тяжелый грузовик. Фары били в спины людей, отбрасывая длинные тени на стену дома. Возле борта, со списком в руках, стоял Роман Андреевич — тот самый «Швондер». Он был всё в тех же синих джинсах и серой толстовке, выглядя при этом так бодро, будто и не ложился.

— Так, Алексей Александрович, Николай Петрович, — он кивнул им как старым знакомым. — Занимайте места в цепочке. Не задерживаем процесс, товарищи! Цемент гигроскопичен, влага ночная не на пользу!

Вокруг грузовика суетились жильцы. Мужчины в пижамах, кряхтя, принимали тяжелые, пыльные мешки. Белая пыль осела на их небритых лицах и волосах, превращая живых людей в гипсовые статуи. Женщины в ночных сорочках стояли чуть поодаль, зябко кутаясь в тонкую ткань.

— Роман Андреевич, — жалобно протянула одна из соседок. — Мешки же тяжелые, не для женских плеч работа. Можно мы поднимемся в свои квартиры?

Роман Андреевич строго посмотрел на неё.

— Отставить упадничество, гражданка! Женщинам здесь тоже дело найдется. Труд — это прежде всего дух! Для подбадривания мужчин за работой — запевай!

Женщины переглянулись, кто-то шмыгнул носом. И вот, над ночным двором, под рокот дизеля и глухие удары мешков о землю, поплыл нестройный, поначалу тихий женский хор:

— Эй, дубинушка, ухнем…

— Ты слышишь это, Коля? — прошептал Рякин, принимая на плечо пятидесятикилограммовый мешок. — Ночь, мы тащим цемент под «Дубинушку».

— Некогда рассуждать, Алексей, — Авилов уже втягивался в ритм, чувствуя на губах едкий привкус цементной пыли. — Ухнем, так сказать.

Сцена 9. Цель определена

Кафе возле метро «Станция Свердлова» в восемь утра напоминало зал ожидания перед решающим броском. Воздух был пропитан запахом пережаренного кофе и сыростью. За шатким угловым столиком совещались трое. Авилов и Рякин выглядели так, будто их пропустили через камнедробилку: одежда в белесой цементной пыли, лица серые от недосыпа, а движения тяжелые.

На их фоне Мышенков казался вызывающе бодрым. Он с интересом наблюдал за друзьями, помешивая ложечкой мутную жидкость в стакане.

— Ну что, герои ночного аврала, — Мышенков понимающе усмехнулся. — Как отдохнули?

— Изумительно, — прохрипел Рякин, пытаясь осторожно повернуть затекшую шею. — Ночь прошла в тесном контакте с лучшими образцами строительных смесей. Знаешь, я теперь пятидесятикилограммовый мешок на ощупь отличу от любого другого.

— А я наконец-то оценил классику, — добавил Авилов. — Раньше я думал, что «Дубинушка» — это просто песня, а оказалось, под неё цемент в подвал залетает гораздо бодрее. Особенно когда поют женщины в ночных сорочках под надзором местного «Швондера».

Мышенков посерьезнел и наклонился ближе к столу, понизив голос.

— Ладно, просвещаю вас по ситуации. У моего двойника в загородном поместье тоже не до скуки. Детей дома нет — школьники теперь живут в интернатах, такова участь всех детей в стране. Родители моего двойника, а также тесть и теща — все в домах для престарелых. Это здесь общая участь для всех пенсионеров. Поэтому дом запущен, сад зарастает. Жена моего двойника в тихом ужасе строит планы: хочет избавиться от этого огромного особняка и переехать в городскую однокомнатную квартиру. Говорит, на двоих и однушки хватит. Но вот беда — маленькие квартиры здесь в диком дефиците. Поэтому такой переезд обходится с огромной доплатой. Хочешь из дворца в однушку — изволь доплатить хозяевам однушки.

Авилов, несмотря на дикую усталость, сосредоточился.

— Понятно. Мир, где теснота возведена в культ… Но мы здесь не за недвижимостью. Если этот мир — зеркальное отражение нашего, то нужный нам прибор наверняка установлен в знакомом нам месте. Помните кабинет руководителя третьей по численности фракции в Госдуме? Тот самый, где в нашем мире Слуцкий сидит?

— Помню, — кивнул Рякин. — А почему ты думаешь, что прибор именно там?

— Всё просто, — Авилов чуть заметно улыбнулся. — Это самая теневая, менее солнечная сторона здания. А для такой чувствительной аппаратуры прямые солнечные лучи и перегрев — первый враг. Плюс, это крыло самое защищенное от внешних радиопомех. Если где и ставить установку, чтобы она работала стабильно и без лишних глаз, то именно в тех кабинетах.

Рякин тяжело вздохнул, расправляя плечи и сбрасывая оцепенение бессонной ночи.

— Логично. Меньше солнца — больше секретов. Значит, план принят — идем в Думу-Госплан. Пора заканчивать с этой командировкой и возвращаться домой.

Сцена 10. Генетический фонд Победы

Проход в здание, которое в этой реальности называлось «Госпланом», напоминал проникновение на режимный военный объект. Военное положение диктовало свои правила. Друзья преодолели два поста: на первом, за бетонными блоками, их встретили двое автоматчиков в камуфляже, долго изучавшие документы. На втором рубеже стояли три рамки металлоискателей и еще трое вооруженных охранников, чьи взгляды не обещали ничего хорошего.

Едва они миновали систему контроля и вышли в просторный вестибюль, их окликнул невысокий человек в серой куртке. В руках он держал самодельную табличку с крупными красными буквами: «СЕМЯ ГЕРОЯ».

— Ну где вас носит, товарищи? — возмутился он, явно узнав их в лицо. — Опаздываете! Почему не на месте? Проходите быстрее в большой зал, там сейчас начнется чествование победительниц конкурса. Служба протокола уже с ног сбилась!

Подталкиваемые распорядителем, Авилов, Рякин и Мышенков влились в людской поток и оказались в огромном зале на пятьсот мест. Атмосфера внутри была гнетущей и торжественной одновременно. Зал был забит до отказа: сотрудники аппарата, множество ветеранов, среди которых было пугающе много калек в инвалидных креслах. И в самом центре — яркое пятно: около сотни девушек в одинаковых красных платьях. Красавицы как на подбор, с идеальной осанкой и странным, отрешенным блеском в широко открытых глазах.

Смысл происходящего обрушился на друзей с трибуны. Оказалось, что конкурс «Семя героя» — это высшая форма государственного признания. Солдаты, уходя на фронт, сдавали семя в банк хранения. Те, кто совершил подвиг и геройски погиб — прикрыв собой амбразуру или подорвав танк, — удостаивались чести продолжить свой род посмертно.

На сцену выходили девушки. Их движения были выверены, а голоса звучали на одной высокой, звенящей ноте, словно они находились в глубоком трансе. Каждая из них давала торжественный обет безбрачия, клянясь быть навечно верной своему Герою, которого ей назначил жребий и которого она никогда не видела при жизни.

— Я обязуюсь родить от своего Героя пять сыновей или дочерей! — выкрикивала в микрофон молодая красавица, глядя куда-то поверх голов присутствующих. — Чтобы воспитать из них новых героев, способных так же в бою прикрыть собой амбразуру!

Вторая группа девушек в красном на сцене давала клятву ухаживать за выжившими калеками-ветеранами. Они выкатывали на сцену колясочников и замирали рядом с ними в торжественных позах. На их лицах сияли улыбки, лишенные всякого сомнения.

— Мы счастливы, что наши герои выжили! — неслось со сцены. — Мы будем проявлять о них заботу всю оставшуюся жизнь и планируем родить от них детей, чья сила была сохранена для нас государством!

— Ты видишь это, Коля? — шепнул Рякин, чувствуя, как по спине ползет холод. — У них глаза как стеклянные.

— Инфернальная селекция, — одними губами ответил Авилов. — Они растят новых смертников по расписанию.

Внезапно в зале раздался громовой лозунг:

— ГЕРОЯМ СЛАВА!

Весь зал в едином порыве встал. Мощные динамики ударили торжественные аккорды, и пятьсот человек затянули песню:

В стальных рядах, в огне побед,

Оставим в вечности мы след.

Пусть прах бойца в земле лежит —

Его наследник бой продолжит жить!

Воспользовавшись тем, что все встали и смотрят на сцену, охваченные коллективным порывом, Авилов резко кивнул друзьям. Пользуясь суматохой и общим пением, они начали быстро пробираться к выходу, стараясь не бежать, но двигаясь максимально стремительно, чтобы поскорее покинуть этот триумф смерти и биологического планирования.

Сцена финальная 11. Глазомер, быстрота, натиск!

Тишина в коридоре «Госплана» после рева толпы в зале казалась неестественной. Друзья затаились в просторном общественном туалете неподалеку от нужного крыла. Им повезло: трое сотрудников, обслуживающих секретный прибор, зашли сюда одновременно.

Схватка была короткой и бесшумной. Опыт и отчаяние сделали свое дело. Спустя пять минут трое связанных техников остались в кабинке, а Авилов, Рякин и Мышенков, переодевшись в их одежду и забрав электронные пропуска, уже шагали к заветной железной двери.

Воспользовавшись тем, что у них нет вживленных в голову чипов, им удалось перехитрить автоматику — система не зафиксировала «своих», а люди в форме привыкли доверять пропускам. Двое автоматчиков у двери равнодушно пропустили их внутрь. Тяжелая дверь за спинами друзей закрылась с глухим щелчком.

Они оказались в кабинете. Здесь царил полумрак, освещаемый лишь мерцанием аппаратуры. Начальник смены, сидевший за центральным пультом, мгновенно поднял голову. Он сразу почуял неладное — в движениях вошедших не было привычной механической покорности. Его рука медленно потянулась к тревожной кнопке под столом.

— Пуля — дура, штык — молодец! — неожиданно для всех рявкнул Авилов.

Начальник смены на мгновение оцепенел, а друзья, как по команде, выдохнули хором:

— Глазомер, быстрота, натиск!

Зал взорвался движением. Авилов, применив отточенный прием самбо, в два прыжка достиг стола и блокировал руку начальника. Рякин, несмотря на ноющую боль в мышцах, четкой подсечкой свалил бросившегося на перехват ассистента. Спустя минуту сотрудники кабинета были скручены и надежно связаны.

— Мышенков, давай! — крикнул Авилов, удерживая начальника смены. — Перенастраивай этот чертов ящик!

Мышенков уже был у пульта. Его пальцы лихорадочно бегали по клавишам, меняя заложенные в систему алгоритмы.

— Я меняю параметры отбора в руководство! — докладывал он, не оборачиваясь. — Ставлю фильтр: теперь прибор будет пропускать только людей с чистыми помыслами, но без признаков фанатизма. Фанатикам власть больше не светит!

Закончив работу, Мышенков запустил программу возврата. Излучатель загудел на высокой ноте, и в центре комнаты начало формироваться густое серое облако.

Друзья на секунду замерли, оглядывая помещение. Теперь, когда прибор работал на новых настройках, мертвенный свет индикаторов сменился мягким, живым свечением. Они видели результаты своих трудов: система контроля была взломана, а программа фанатичного безумия стерта. Чувство глубокого удовлетворения перекрыло всю накопленную за сутки усталость. Задуманное было выполнено до конца.

— Пора, — твердо сказал Авилов.

Они крепко взялись за руки, образуя единое кольцо. Николай Петрович, Алексей Александрович и Мышенков в последний раз посмотрели на этот мир, который они только что изменили, и синхронно шагнули в серое облако.

Пространство кабинета дрогнуло и исчезло…