Зацикленность марксистов на диалектике производительных сил и производственных отношений — источник многих ошибок в понимании сути исторического материализма. Такой подход искусственно разрывает связь формационного анализа истории с категориями самоотчуждения и общественного разделения труда на умственный и физический.
Сосредоточенность лишь на одной из четырёх сущностных категорий истмата вызывает у критического читателя много законных сомнений. Сколько именно способов производства было в предыстории? Первобытное общество — это один способ производства или несколько? Частная собственность — это закон природы или у неё есть начало? Что она представляет собой в сущности, почему и как её необходимо устранить? Наконец, почему формационный подход в его догматическом виде не работает должным образом нигде, кроме Западной Европы?
Ответы на эти вопросы давно существуют, но их упрямо обходят стороной. Ещё в 1844 году молодой Карл Маркс установил, что частная собственность является не врожденным законом природы, а следствием объективного процесса самоотчуждения человека от самого себя, от своей родовой сущности. Позже В. И. Ленин в конспектах Гегеля отмечал фундаментальную связь: «Понятие = свобода». В диалектическом смысле возвращение человека к своему «понятию» означает обретение им подлинной свободы на гигантски более высоком уровне. Так работает закон отрицания отрицания. Именно поэтому частную собственность необходимо уничтожить, и сделать это может только сознательный рабочий класс под руководством своего политического авангарда.
Здесь неизбежно вспоминается марксово «царство свободы», в котором общество окажется по другую сторону материальной необходимости, а свобода каждого станет условием свободы всех. Полный коммунизм предполагает, что человечество освободится от обязанности тратить жизнь на производство средств выживания. Эту функцию берет на себя техногенная природа (автоматическая система машин). Человек в «царстве свободы» возвращается к состоянию свободы от материального производства диалектически — не через откат к дикости, а опираясь на созданную им сверхтехнологичную «вторую природу». В подлинно гуманистическом обществе будут жить и творить не начальники и подчиненные, не узкие специалисты (инженеры или поэты), а универсальные, целостные люди.
Миллионы лет человечество жило в «царстве естественной необходимости», находясь во власти слепых законов природы. Стремясь усилить власть над ней, люди шаг за шагом отказывались от самих себя, превращаясь в «частичных», однобоких работников. Это и есть цена исторического прогресса — самоотчуждение, запущенное отделением умственного труда от физического. На определенной ступени развития технология изготовления орудий стала столь сложной, что её невозможно было перенять простым подражанием. Возникла необходимость институционально учить и учиться. Наставничество и управление выделились в обособленный умственный труд. Учеба в классовом обществе превратилась в добровольный отказ от своей универсальности ради освоения узкой функции. Каждый многотысячелетний шаг в увеличении власти человечества над природой оборачивался усилением власти меньшинства над большинством, ведя к взаимной деградации. Сущность человека как совокупность всех общественных отношений усложнялась, но для конкретного индивида это усложнение оборачивалось катастропическим нарастанием его односторонности.
Капитал как производственное отношение довел численность и переплетенность этих общественных отношений до исторического предела, сделав и сущность человека предельно, космически сложной. Этой глобальной сложности сегодня подчинен каждый — вплоть до бездомного на улице. Однако буржуазные социологи, оторванные от марксистской диалектики, принципиально не способны осознать эту тотальность; они изучают «частичного» человека в его отчуждении, принимая следствие за первопричину.
Сужая марксизм до одного лишь формационного подхода, мы его догматизируем и опошляем. И это имело катастрофические последствия для судеб народов не только Советского Союза. Превратив формационный подход в незыблемую догму, в СССР после смерти В. И. Ленина механически распространили законы докоммунистической предыстории на ранние этапы «царства осознанной необходимости». Советская идеология со странным упорством убеждала себя и мир, что в СССР продолжает работать прежняя диалектика производительных сил (ПС) и производственных отношений (ПО). Утверждалось, будто ПС опережают развитие социалистических ПО, вынуждая общество сознательно «совершенствовать и развивать» эти самые производственные отношения. Но развивать производственные отношения — суть которых в господстве над производительными силами и в отчуждении труда — в условиях перехода к социализму столь же абсурдно, как пытаться «развивать и совершенствовать» порожденную капитализмом проституцию!
Философия исторического материализма непостижима без удержания всех её сущностных категорий в единстве: самоотчуждения, отделения умственного труда от физического, логики возникновения способов производства (формационный подход) и классовой борьбы как механизма их смены. Только при учете всех этих элементов истмат проясняется, и одновременно становится очевидным: он категорически не годится на роль теории социализма.
У социализма есть своя теория, обратная истмату. Если истмат — это теория накопления самоотчуждения в предыстории, то теория социализма — это теория последовательного, трехфазного снятия этих слоев отчуждения. Этот переход не может происходить стихийно. Поскольку социализм есть претворение теории в практику и живое творчество масс, снятие отчуждения на каждой ступени должно быть подготовлено теоретически правящей коммунистической партией и осуществлено непосредственно трудовыми коллективами. Старая диалектика ПС и ПО здесь неприменима. Подлинный социалистический материализм проявляется в необходимости действовать строго научно, проверяя теорию практикой и сообразуясь с ней, а не методом тыка, проб и ошибок — ущербность которого впервые открыто признал Ю. В. Андропов, констатировав, что руководство СССР не знает общества, в котором живет и трудится.
Снятие отчуждения социализм начинает в обратном порядке — с экономической фазы, где первым способом производства выступает развитый капитал. И первым, фундаментальным шагом на этом пути является передача трудовым коллективам свободы быть полноценными хозяевами результатов своего собственного труда. В истории были яркие, доказавшие свою жизнеспособность примеры такого преодоления экономического отчуждения: от «Коммуны им. Дзержинского» под руководством А. С. Макаренко до современного «Совхоза им. Ленина» Павла Грудинина.
На этом фоне становится понятна подлинная природа «советского социализма», который, согласно сталинским догматам, был «в основном построен» к 1936 году, объявлен «развитым» в 1964-м при Брежневе (хотя корни процесса уходят в хрущевскую эпоху) и окончательно рухнул в 1993 году. В реальности до марта 1953 года это был социализм лишь «в известном смысле» — в том смысле, что организованный в партию и государство советский рабочий класс в 1922 году отстоял свое историческое право направлять развитие огромной страны в сторону социализма. И успешно, пусть и с колоссальными потерями, делал это до тех пор, пока преемником Сталина не стал Н. С. Хрущев.
При Хрущеве рабочий класс был фактически отстранен от партии и от государства. Диктатура пролетариата пала. Трудящиеся вновь превратились в класс наемных рабочих у монопольного, единого работодателя — Политбюро ЦК КПСС. Социализм как диктатура пролетариата не может быть построен без его активного, осмысленного участия на каждом рабочем месте. А такое участие принципиально невозможно, пока функция распределения результатов труда не передана самому рабочему классу на каждом государственном предприятии. В истории СССР было немало трагических и ярких эпизодов, когда сама жизнь со всей очевидностью являла эту необходимость, но советская бюрократия предпочла законсервировать отчуждение.
Социализм как живое творчество масс органически несовместим с бюрократизмом. Бюрократия по своей природе стремится к отчуждению управления, превращая рабочих в пассивных исполнителей своей воли. Поэтому те уникальные трудовые коллективы, которые при содействии умных, незадогматизированных партийных комитетов на практике вводили у себя подлинный социализм, неизбежно вступали в конфликт с Системой. Они были либо ликвидированы — как коммуна А. С. Макаренко, либо удушены в зародыше высшим чиновничеством в ходе половинчатой экономической реформы А. Н. Косыгина. Особые, передовые коллективы номенклатура терпела лишь до поры до времени, рассматривая их как угрозу своему классовому господству. И когда пришло историческое время, эта бюрократия, окончательно переродившись, расстреляла эти ростки подлинного социализма в октябре 1993 года вместе с последними остатками советской власти.
Л. С.