Государственная стабильность в системе сдерживания вызовов государственной безопасности: институциональная логика и эмпирическая оценка стратегии Российской Федерации по противодействию «цветным революциям» в период 2014–2025 годов

State Stability within the System of Deterrence of Threats to State Security: Institutional Logic and Empirical Assessment of the Strategy of the Russian Federation for Counteracting the Phenomenon of “Colour Revolutions” During the Period from 2014 to 2025

Ли Чжожу — аспирант социологического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова (Россия) и Заместитель генерального секретаря Общества мировой политической экономии и приглашенный научный сотрудник Института исследований государственной безопасности при Нанкайском университете. Электронная почта: liz@my.msu.ru.

Li Zhuoru is a PhD student at the Department of Sociology, Lomonosov Moscow State University (Russia) and Deputy Secretary General of the WAPE and Visiting Scholar at the Institute for State Security Studies, Nankai University. E-mail: liz@my.msu.ru.

 Аннотация: В статье системно исследуется институциональная логика и практическая политика Российской Федерации в ответ на вызов «цветных революций» за период 2014–2025 гг. на основе комплексного теоретико-методологического аппарата социологического институционализма, теории социальных движений и качественных методов, включая сравнительно-исторический и дискурс-анализы, а также кейс-стади. Во-первых, определены институциональные характеристики социальной мобилизации «цветной революции» как нетрадиционной формы смены политического режима; во-вторых, проанализирована российская модель сдерживающего управления, базирующаяся на вертикальной централизации власти с президентским институтом в качестве её организационного ядра, институционализированной идеологической мобилизации и строгом регулировании социальных взаимодействий; в-третьих, оценены риски «цветной революции» путём историко-сравнительного анализа и конкретных кейсов, а также изучена логика политических решений и практических действий российского государства в исследуемый период. На основании сравнительного изучения исторического опыта и транснациональных моделей управления дана объективная оценка краткосрочной институциональной эффективности и долгосрочных структурных рисков российской стратегии противодействия «цветным революциям». Полученные результаты показывают, что ориентированная на сдерживание российская модель управления в краткосрочной перспективе эффективно предотвращает вызов неинституциональной смены власти, однако в долгосрочной перспективе присущие ей высокая степень административной централизации и нормативная ригидность могут привести к накоплению социального недовольства и снижению институциональной устойчивости. Выводы подтверждают, что хотя российская модель управления применима для стран со сходной централизацией политической системы, её институциональные пределы и риски управленческой негибкости не должны оставаться вне научного внимания. Дальнейшие исследования требуют выявления условий достижения динамического институционального равновесия при реализации государственной политики в сфере государственной безопасности.

Ключевые слова: цветная революция; институциональное сдерживание; социальная мобилизация; централизованная модель управления; историко-сравнительный анализ

Abstract: This article systematically investigates the institutional logic and practical policy pursued by the Russian Federation in response to the phenomenon of “colour revolutions” over the period from 2014 to 2025, grounded upon a comprehensive theoretical and methodological framework derived from sociological institutionalism, the theory of social movements, and qualitative research methods, notably comparative-historical analysis, discourse analysis, and the case-study approach. Firstly, the institutional characteristics of social mobilisation inherent to “colour revolutions” as a non-traditional modality of political regime change are explicitly defined. Secondly, the Russian model of deterrent governance—predicated upon a vertical centralisation of political authority with the institution of the presidency as its organisational core, institutionalised ideological mobilisation, and stringent regulation of social interactions—is thoroughly analysed. Thirdly, through historical-comparative scrutiny and examination of specific empirical instances, the risks posed by “colour revolutions” are assessed alongside an elucidation of the institutional logic underpinning political decisions and practical state actions executed by the Russian Federation throughout the examined period. On the basis of comparative evaluation of historical experiences and transnational governance models, the article provides an objective appraisal of both short-term institutional efficacy and long-term structural risks inherent in Russia’s strategy to counteract “colour revolutions”. The findings clearly indicate that, while the Russian deterrence-oriented governance model demonstrates considerable short-term effectiveness in preventing challenges of non-institutional regime transitions, in the long-term perspective, the inherently elevated degree of administrative centralisation and normative rigidity may foster the accumulation of social discontent and lead to diminished institutional stability. The conclusions substantiate that, although the Russian governance model is applicable to states characterised by analogous political centralisation, its institutional limitations and inherent risks arising from administrative inflexibility must remain within the scope of rigorous scientific scrutiny. Further research necessitates identifying the conditions essential to achieving a dynamic institutional equilibrium in the practical implementation of state security policy.

Keywords: colour revolution; institutional deterrence; social mobilisation; centralised governance model; historical-comparative analysis

 Как известно, феномен «цветных революций», при которых смена политического режима осуществляется путём широкомасштабной социальной мобилизации и вмешательства внешних акторов вне рамок конституционно установленных процедур, неоднократно фиксировался в государствах постсоветского пространства, Центральной и Восточной Европы с начала XXI века и стал объектом пристального изучения в международном социологическом сообществе. В частности, резкая смена власти, последовавшая за украинским кризисом 2014 года, побудила Российскую Федерацию обозначить вызов подобных нетрадиционных политических трансформаций в качестве ключевого направления собственной стратегии государственной безопасности, инициировав на этой основе комплекс мер внутреннего социального контроля и внешнеполитического стратегического противодействия, направленных на недопущение сценариев «цветной революции» внутри страны и предотвращение их распространения в соседних государствах. Вместе с тем институциональная логика российской стратегии противодействия «цветным революциям» и её практические следствия до настоящего времени не подвергались всестороннему научному анализу и системной оценке.

Настоящая статья, опираясь на теоретико-методологический синтез социологического институционализма и теории общественных движений, осуществляет концептуальное разграничение и точную идентификацию понятий «цветная революция» и «мирная эволюция», раскрывает стратегические механизмы и институциональные практики российского государства в контексте противодействия нетрадиционным формам политических трансформаций. Такой комплексный методология позволяет эффективно преодолеть разрыв между внешними вызовми и внутренней социальной динамикой, выявляя структурные противоречия между императивами обеспечения государственной безопасности и потенциалом социальной мобилизации.

В методологическом плане исследование опирается на качественные методы историко-сравнительного анализа, системного анализа политического дискурса и кейс-стади. Во-первых, посредством историко-сравнительного анализа российская стратегия противодействия «цветным революциям» рассматривается сквозь призму исторической преемственности политических практик до и после развала СССР с целью проверки теоретических гипотез и выявления институциональной логики формирования механизма сдерживания. Во-вторых, метод системного анализа политического дискурса применяется для изучения официальных нарративов и идеологического конструирования дискурса безопасности России, раскрывая механизмы взаимодействия между институционализированным контролем и социальной мобилизацией противодействия. Наконец, институциональный дизайн и применение политических инструментов российской стратегии противодействия «цветным революциям» с 2014 года подвергаются эмпирической проверке на конкретных примерах, позволяя подтвердить теоретические положения исследования.

В исследовании делается вывод, что в современной России сложилась триединая модель управления государственной безопасностью, характеризующаяся высоким уровнем вертикальной централизации политической власти, институционализированной идеологической мобилизацией и строгим регулированием социальных взаимодействий. В рамках такой сдерживающей институциональной среды политическая ситуация в Российской Федерации поддерживается на относительно стабильном уровне, а стратегическая поддержка соседних союзных государств позволяет эффективно предотвращать распространение «цветных революций», способных негативно повлиять на национальные интересы России в сопредельных регионах. Вместе с тем высокоцентрализованная управленческая модель сопряжена с рядом потенциальных негативных последствий, среди которых чрезмерная концентрация исполнительных полномочий, институциональная ригидность механизмов управления и возрастающая вероятность вовлечения в геополитические конфликты внешнего характера. В долгосрочной исторической перспективе институциональная эффективность текущей российской стратегии противодействия «цветным революциям» остается неопределенной. В связи с этим ключевой теоретической и практической задачей современных социологических исследований является выявление условий достижения динамического институционального равновесия между требованиями государственной безопасности и необходимостью сохранения устойчивости социального управления.

1. Социологическая интерпретация нетрадиционной смены режима: концепции, парадигмы и исследовательские предположения

Нетрадиционная смена политического режима, обозначаемая в современной политической социологии термином «цветная революция», представляет собой особый тип политического процесса, при котором свержение существующего политического строя осуществляется преимущественно посредством значительной общественной мобилизации, сопровождающейся организованными уличными протестами и гражданским неповиновением. Само формирование данного понятия связано с серией масштабных протестных движений, охвативших ряд государств Центральной и Восточной Европы, а также постсоветского пространства в начале XXI столетия. В качестве наиболее репрезентативных примеров можно выделить «революцию роз» в Грузии 2003 года, «оранжевую революцию» на Украине 2004 года и последующее распространение аналогичных форм политического протеста в этом регионе, а также события «арабской весны», охватившие страны Ближнего Востока и Северной Африки в 2011 году. С позиций социологического институционализма возникновение подобных протестных явлений определяется наличием структурных противоречий в политической и экономической системах соответствующих обществ, в частности, хроническими нарушениями демократических процедур во время электоральных циклов, коррупцией государственной бюрократии и усилением социальной поляризации населения. В результате стремительного экономического роста и модернизационных преобразований существенно обостряется относительная депривация отдельных социальных групп, формируя объективные предпосылки для возникновения значительных протестных акций, направленных на смену действующего политического режима.[1] Обозначенные выше структурные противоречия стали одной из фундаментальных институциональных предпосылок заметного усиления рисков реализации так называемых «цветных революций». Поскольку подобные формы смены политического режима осуществляются в обход официальных конституционно закреплённых процедур передачи власти, они квалифицируются в современной политологической и социологической литературе как «нетрадиционные способы» смены режима.

Вместе с тем, в международном академическом сообществе сохраняется некоторая неопределённость и понятийная неясность в отношении сфер применения и смысловых коннотаций терминов «цветная революция» и «мирная эволюция». В связи с этим в данной статье утверждается необходимость чёткого аналитического разграничения указанных понятий на основе интеграции концептуальных методологияов социологического институционализма и теории социальных движений, что имеет существенное значение как для теоретического осмысления, так и для прикладного анализа данного явления. В частности, под «цветной революцией» понимается специфический тип нетрадиционной смены политического режима, реализуемой посредством организованного социального движения, участники которого в сравнительно короткие политические сроки добиваются устранения действующего режима или существенного трансформации существующей институциональной структуры посредством значительной социальной мобилизации и протестной активности. По утверждению российского исследователя И.П. Добаева, сущностной характеристикой «цветной революции» является особый тип политического конфликта, реализующегося в киберпространстве посредством структурного синергетического взаимодействия информационной, когнитивной и социальной сфер. Используя внутренние социальные противоречия и недостатки в системе управления страны-мишени, внешние силы посредством системного вмешательства и стратегических манипуляций достигают быстрой и, как правило, аномальной трансформации её политических институтов и структур управления.[2] Отличительной особенностью рассматриваемого явления является его преимущественная опора на внеинституциональные ресурсы социальной мобилизации, прежде всего на сетевые технологии, неформальные каналы распространения информации и социально-психологические механизмы коллективного действия, что позволяет в крайне сжатые сроки эффективно организовать общественные силы и добиться политических целей ненасильственным путём за пределами институциональной системы. С точки зрения логики общественной мобилизации, раскрытой К. Марксом в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», цветные революции демонстрируют прорывные характеристики коллективного действия, обусловленные спецификой исторического контекста, и выражают глубокое структурное противоречие между существующими институциональными механизмами и объективными потребностями социального эволюции. На примерах «оранжевой революции» на Украине 2004 года и событий «арабской весны» 2010–2011 годов можно выделить общие закономерности, характерные для подобных движений, среди которых: стремительный рост уровня социальной мобилизации, чёткая артикуляция и концентрация политических требований, а также быстрое формирование и стремительное расширение неформальных мобилизационных сетей.

В отличие от рассмотренного выше явления, концепция «мирной эволюции» сформировалась в контексте институциональной конкуренции социалистического и капиталистического лагерей в период холодной войны и была впервые теоретически обоснована западными стратегами и политологами, такими как Джордж Кеннан и Джон Фостер Даллес. Под данным понятием понимается долгосрочный стратегический процесс институциональной трансформации государства-мишени, который осуществляется преимущественно посредством постепенного социокультурного проникновения, направленного на интернализацию определённых концептуальных установок и ценностных ориентиров, и не предполагает прямого военного или силового противостояния. В рамках указанного методологияа институциональная трансформация реализуется через длительное и поэтапное изменение общественного сознания и культурной среды, что в перспективе создаёт необходимые предпосылки для фундаментального трансформации социально-политической структуры страны-мишени.[3] Несмотря на то, что с позиции социологического анализа институциональных трансформаций такие явления, как «мирная эволюция» и «цветная революция», объединяются отсутствием прямого силового противостояния или открытого военного конфликта, между ними существует принципиальное различие в структурной логике осуществления социальных трансформаций. В частности, исторический опыт свидетельствует о том, что сущностной характеристикой «мирной эволюции» является постепенное, ненасильственное и долгосрочное подтачивание институциональных основ политического режима страны-мишени, осуществляемое преимущественно за счёт поэтапного социокультурного проникновения и последовательной идеологической интернализации новых ценностных ориентиров и концептуальных моделей.[4] В сравнении с краткосрочным и высокоинтенсивным режимом политического противодействия, характерным для «цветных революций», «мирная эволюция» преимущественно реализуется посредством длительного процесса институциональной перестройки, структурной трансформации идеологической сферы и системы социальных ценностей страны-мишени. В частности, специфика «мирной эволюции» заключается в постепенном и продолжительном характере социальных и культурных трансформаций, осуществляемых главным образом через внутреннее распространение новых культурных моделей и образовательных практик, направленных на последовательную интернализацию и накопление новых ценностных установок. С другой стороны, «цветные революции» представляют собой краткосрочные и интенсивные всплески социального недовольства, выражающиеся в форме значительной неинституциональной социальной мобилизации и протестной активности. Ярким историческим примером такого двойственного механизма является процесс развала социалистической системы в СССР и государствах Восточной Европы в конце 1980-х годов, где наряду с долгосрочным идеологическим проникновением и постепенной культурной трансформацией, свойственными «мирной эволюции», наблюдались также и кратковременные, стремительные вспышки уличных протестов и значительных социальных движений, типичных для «цветных революций». Таким образом, применение аналитических рамок социологического институционализма и теории социальных движений позволяет чётко разграничить два рассматриваемых способа институциональных трансформаций: «цветная революция» ориентирована на краткосрочную высокоинтенсивную социальную мобилизацию и быстрое, централизованное высвобождение накопленного политического напряжения, тогда как «мирная эволюция» представляет собой длительный, постепенный процесс трансформации социальной и культурной структуры, характеризующийся медленным накоплением и последовательной интернализацией новых ценностей в рамках существующей системы.

Возвращаясь непосредственно к тематике настоящей статьи, необходимо подчеркнуть, что современные представители российского государственного аппарата и политической элиты в целом проявляют выраженную чувствительность и настороженность по отношению к вызовм, связанным с реализацией сценариев «цветных революций». В официальном политическом дискурсе Российской Федерации указанным явлениям традиционно придаётся однозначно негативная интерпретация, причём сами они рассматриваются прежде всего в качестве одного из основных инструментов вмешательства внешних сил во внутренние дела страны через неинституционализированные механизмы, среди которых ключевую роль играют значительная социальная мобилизация и организованные протестные акции. Согласно результатам ряда социологических исследований, доминирующая в российском официальном нарративе трактовка «цветных революций» сводится к их характеристике как инспирированных Западом социальных технологий («социальной инженерии»), основной целью которых является систематическое подтачивание конституционных и политических институтов России и других государств постсоветского пространства с последующим изменением существующего геополитического порядка.[5] Ключевые опасения российских государственных деятелей, рассматривающих «цветные революции» в качестве серьёзной вызовы государственной безопасности, имеют двойственную природу. Во-первых, существует выраженная обеспокоенность тем, что эволюция подобных протестных движений в соседних государствах может спровоцировать эффект демонстрации, стимулируя аналогичные значительные протесты на территории самой России, что чревато дестабилизацией существующего политического режима. Во-вторых, вызывает тревогу потенциальное ослабление российской геополитической сферы влияния вследствие краха дружественных режимов в странах постсоветского пространства под воздействием «цветных революций», поскольку приход к власти прозападных политических сил неизбежно ведёт к стратегическому сокращению и эрозии регионального влияния Российской Федерации. В этой связи, начиная с украинского кризиса 2014 года, предотвращение и сдерживание «цветных революций» стали одним из фундаментальных компонентов российской стратегии обеспечения государственной безопасности.[6] В редакции Стратегии государственной безопасности Российской Федерации 2015 года впервые на официальном уровне была чётко сформулирована необходимость предотвращения инспирированных внешними силами сценариев «цветных революций», реализуемых посредством информационного противоборства и так называемого «экспорта демократии» как в самой России, так и в её непосредственном окружении. В обновлённой версии Стратегии государственной безопасности от 2021 года также констатируется, что «цветные революции» превратились в ключевой элемент стратегии Запада по расширению геополитического пространства и усилению регионального влияния, фактически став одним из инструментов гибридной войны против Российской Федерации. Кроме того, в таких официальных документах, как действующая Военная доктрина и Концепция внешней политики Российской Федерации, задача недопущения смены политических режимов в соседних государствах, способной нанести ущерб национальным интересам России, прямо определена в качестве одной из важнейших стратегических целей государства.

Однако в международном академическом сообществе по-прежнему сохраняются значительные теоретические расхождения относительно природы и глубоких причин возникновения «цветных революций». В рамках существующих методологияов особое место занимает точка зрения, разделяемая российским официальным дискурсом и представителями реалистической школы международных отношений, которые акцентируют внимание на структурных внешних факторах и полагают, что «цветные революции» представляют собой ненасильственные формы смены политических режимов, инициированные США и их западными союзниками путём финансового содействия, институционализированной деятельности неправительственных организаций, а также посредством целенаправленного формирования общественного мнения через средства значительной информации. В рамках данного методологияа «цветные революции» рассматриваются прежде всего как новая разновидность геополитического вмешательства, в результате чего российские официальные лица склонны отождествлять подобные события с государственными переворотами, спровоцированными внешними силами, а внутреннюю оппозицию и структуры гражданского общества — трактовать в качестве доверенных агентов иностранных государств. Соответственно, политическая реакция на данное явление концентрируется на усилении институтов государственной безопасности и укреплении механизмов идеологической защиты. С другой стороны, представители социологии и политологии, работающие в рамках теории социальных движений и демократических трансформаций, подчёркивают значимость внутренних социальных предпосылок возникновения «цветных революций». Согласно их точке зрения, коренные причины масштабных протестных акций коренятся прежде всего во внутренних структурных противоречиях, таких как ослабление или потеря легитимности действующего режима, широкое распространение коррупции в бюрократической системе, стагнация социально-экономического эволюции, рост среднего класса и сопутствующие социокультурные трансформации. В русле теории гражданского неповиновения постулируется, что при нарастании внутреннего недовольства и наличии структурных возможностей для организации ненасильственной социальной мобилизации общественные акторы способны самостоятельно оказывать эффективное давление на существующий политический режим, добиваясь его трансформации или смены.[7] Иначе говоря, феномен «цветных революций» в значительной мере обусловлен внутренними процессами политического участия и конкуренции за политическую власть, а не сводится исключительно к реализации навязываемых извне сценариев. Описанные выше теоретико-методологические подходы к исследованию данного феномена отличаются выраженной концептуальной напряжённостью вследствие того, что первая методология склонна недооценивать внутреннюю динамику автономных общественно-политических трансформаций, тогда как вторая имеет тенденцию игнорировать значимость внешней геополитической среды и её влияния на процессы, разворачивающиеся в рамках внутренних социальных движений. Описанные выше теоретико-методологические подходы к изучению феномена «цветных революций» характеризуются выраженным концептуальным напряжением, обусловленным тем, что первый подход имеет тенденцию недооценивать внутреннюю динамику автономных общественно-политических трансформаций, тогда как второй склонен игнорировать роль внешней геополитической среды и её влияние на внутренние социальные движения. Например, финансовый монополистический капитализм, реализуя стратегию так называемой «умной силы», способствует виртуализации и финансиализации процессов накопления капитала, порождая неконтролируемый рост финансовых деривативов и формирование экономических пузырей, что неизбежно ведёт к возникновению структурных кризисов. Неолиберальная экспансия США, усиливая фундаментальные противоречия капиталистической системы, объективно способствует глобальной поляризации доходов и нарастанию социальной нестабильности, формируя экономическую основу частого возникновения «цветных революций». Кроме того, следует особо подчеркнуть, что подъём неофашистских тенденций, индуцированный структурным кризисом капитализма и глобальной экспансией неолиберальной гегемонии, на современном этапе принимает псевдодемократические институциональные формы, которые усиливают экстремистский национализм, авторитарные практики и расистские идеологии. Описанные выше тенденции закономерно ведут к возрастанию рисков международной напряжённости, способствуя также усилению протестной активности неинституционализированного характера, что существенно осложняет решение внешних задач и угроз, на нейтрализацию которых направлена российская модель институционального управления. В основе данных процессов лежит фундаментальный кризис капитализма, вызванный перенакоплением капитала на фоне дефицита платёжеспособного спроса. В краткосрочной перспективе финансовизация маскирует указанные противоречия, однако на периферийных территориях мировой экономики её последствия проявляются в виде мер жёсткой бюджетной экономии и массового обесценивания активов, что объективно усиливает социальную напряжённость и создаёт предпосылки для возникновения «цветных революций». В этой связи перераспределение доходов и индустриальная модернизация способствуют переходу модели обеспечения государственной безопасности от реактивного к проактивному типу управления.

Кроме того, необходимо подчеркнуть, что в западной научной литературе до настоящего времени не сложилось единого подхода относительно выявления механизмов и движущих сил, обусловливающих возникновение феномена «цветных революций». Часть исследователей подчёркивает определяющую роль структурных факторов и внутриполитической борьбы элит, доказывая, что подобные протестные движения приобретают устойчивый характер лишь при наличии глубоких институциональных противоречий в рамках централизованных политических режимов, либо в ситуациях, когда правящая элита сталкивается с поражением на выборах и традиционные механизмы мирной передачи власти оказываются недееспособными.[8] Другой ряд исследований сосредоточен на анализе механизмов транснационального распространения протестных движений и роли западных стран во внешнем содействии этим процессам. В рамках данного методологияа утверждается, что внешняя поддержка со стороны Запада, осуществляемая посредством финансовой помощи, экспорта ценностных ориентиров и целенаправленного формирования общественного мнения, объективно выступает в роли катализатора, ускоряющего эволюция антиправительственных протестов в стране-мишени.[9] Вместе с тем, в рамках методологияа, основанного на анализе вызовов государственной безопасности, ряд исследователей рассматривают «цветные революции» как ключевое звено в стратегии ведения так называемых «гибридных войн», инициируемых внешними силами. В этом случае методы их реализации носят преимущественно скрытый и неявный характер, однако потенциальный ущерб для политической стабильности и общественного порядка в государстве-мишени оценивается как исключительно высокий.[10] Отмеченные выше теоретические расхождения между различными исследовательскими парадигмами подчёркивают сложный, многофакторный характер механизмов зарождения «цветных революций», обусловленных как внутренними, так и внешними предпосылками. Исходя из этого, в настоящем исследовании предпринята попытка интегрировать два аналитических измерения — внешние вызовы и внутренние мотивы, — что позволяет сформулировать более целостную теоретическую схему и обеспечить глубокое объяснение внутренней логики российской политики сдерживания нетрадиционных форм смены политического режима. С одной стороны, признаётся значительная роль внешнего вмешательства и механизмов транснациональной диффузии в современных политических кризисах, особенно в контексте стратегического соперничества великих держав на территории постсоветского пространства. В данных условиях продвижение так называемых демократических реформ со стороны США и их западных союзников неизбежно вступает в противоречие с усилиями Российской Федерации по стабилизации союзных режимов. Таким образом, «цветные революции» постепенно приобретают характер особой формы международной политической конкуренции. С другой стороны, опираясь на теоретико-методологический аппарат теории социальных движений, в настоящей работе подчёркивается необходимость анализа механизмов, с помощью которых правящие элиты России осуществляют политическое и административное сдерживание значительных протестов, опираясь при этом на специфические особенности внутренней институциональной структуры и социальной динамики страны. Комплексное объединение этих двух уровней анализа позволяет более полно раскрыть теоретические основания и операционные механизмы стратегии российского государства в сфере противодействия «цветным революциям».

Таким образом, центральная исследовательская гипотеза, сформулированная в настоящей статье, ставит вопрос о том, в какой степени комплекс мер противодействия «цветным революциям», предпринятых Российской Федерацией после 2014 года, достиг ожидаемого эффекта политического сдерживания. В частности, работа предполагает ответить на вопросы о том, какие конкретные институциональные и практические механизмы были использованы российскими властями для предотвращения и сдерживания сценариев «цветных революций»; в какой степени эти стратегии оказались эффективными с точки зрения минимизации риска нетрадиционной смены режима, а также выявить принципиальные отличия указанных контрмер от исторически сложившихся способов реагирования на аналогичные вызовы. Дополнительно в статье выдвигается гипотеза о том, что российская система комплексного сдерживания, основанная преимущественно на усилении механизмов государственного принуждения, формировании специфического идеологического дискурса и строгом ограничении пространства для деятельности институтов гражданского общества, способна в краткосрочной перспективе существенно снизить вероятность возникновения «цветных революций», обеспечивая эффективную поддержку политической стабильности существующего режима. Однако в долгосрочной перспективе реализация таких мер может привести к возникновению целого ряда потенциальных негативных социально-политических последствий. Эмпирический анализ и историко-сравнительный методология, реализованные в последующих разделах исследования, будут направлены на качественную проверку указанных выше теоретических предположений.

1. Институциональное строительство и стратегическая реализация: механизмы российской архитектуры безопасности «Троица»

В международных академических исследованиях 2014 год обычно определяется как ключевой поворотный момент в эволюции российской стратегии государственной безопасности. Именно в этот период на Украине произошла «цветная революция», результатом которой стало свержение режима Виктора Януковича. В российском официальном дискурсе указанные события склонны интерпретировать как типичный пример реализованного по западной модели сценария нетрадиционной смены режима посредством «цветной революции».[11] Как следствие, начиная с 2014 года Российская Федерация существенно активизировала комплексную превентивную стратегию противодействия «цветным революциям», отводя этой проблеме приоритетное место в рамках общей стратегии государственной безопасности. Президент России В.В. Путин неоднократно подчёркивал необходимость недопущения повторения внутриполитических кризисов, аналогичных украинскому сценарию, и отмечал, что западные государства предпринимают попытки оказать влияние на внутриполитическую ситуацию в России, используя для этого внутренние структуры, которые характеризуются официальным дискурсом как «пятая колонна» и посреднические («прокси») акторы, действующие на территории самой страны.[12] На фоне вышеописанной политической обстановки, начиная с 2014 года, Российская Федерация последовательно формирует комплексную и системную стратегию противодействия «цветным революциям», затрагивающую структуру политической власти, механизмы идеологического контроля, правовую сферу и систему обеспечения безопасности.

Во-первых, был значительно укреплён вертикальный характер исполнительной власти с президентом во главе, обеспечивающий защиту высшего политического руководства страны от потенциального внешнего и внутреннего влияния «цветной революции». С позиции институционального анализа, подобные революции чаще всего происходят в условиях неустойчивой политической структуры и явного раскола элит. В связи с этим российские власти предприняли ряд институциональных мер по усилению централизации исполнительной власти и повышению сплочённости элитных групп, а именно: 1) Внесение поправок в Конституцию РФ, продлевающих и перераспределяющих сроки президентских полномочий. 2) Институционализация реформ федерального правительства и ужесточение контроля над институциональными механизмами, способными ограничивать президентские полномочия. 3) Усиление централизованного контроля над региональными элитами посредством прямого назначения глав регионов президентом и создания полномочных представительств президента в федеральных округах. 4)Системная реорганизация и интеграция внутренних войск, ранее входивших в состав Министерства внутренних дел, путём создания Росгвардии РФ, находящейся в прямом подчинении президента, что существенно повысило способность оперативно реагировать на социально-политические вызовы. Таким образом, Россия сформировала систему государственного управления по принципу «сильный президент, слабый парламент и ограниченная оппозиция», при которой административные ресурсы и институциональная власть сосредоточены в руках президента и его ближайшего окружения. Подобная высокоцентрализованная модель управления значительно повысила эффективность принятия решений и способность политического режима действовать в условиях кризисных ситуаций, минимизировав риск того, что «цветная революция» сможет использовать внутренние уязвимости политической структуры. Опыт белорусского политического кризиса 2020 года дополнительно подтвердил важность институциональной структуры управления и способности государства к социальной мобилизации в контексте предотвращения перерастания вызовы «цветной революции» в полноценный кризис. Несмотря на серьёзное давление на легитимность режима А. Лукашенко, его устойчивые позиции в элитных сетях и мощный институциональный ресурс позволили оперативно и эффективно подавить распространение антиправительственных протестов. Данный эмпирический случай подтверждает институциональную эффективность стратегии высокоцентрализованного политического контроля, применяемой Россией в аналогичных социально-политических условиях, и подтверждает теоретическое положение настоящей работы о ключевой роли способности государства к управлению для обеспечения стабильности политического режима.[13]

Вышеуказанная высокоцентрализованная модель политического управления конструируется в российском официальном дискурсе как необходимое институциональное условие обеспечения государственной стабильности. Основополагающая политическая философия, на которую опирается российская официальная идеология, заключается в том, что демократическая система в стране должна прежде всего служить сохранению государственного суверенитета, а также политической и социальной стабильности. В ядре этой модели находится политическая легитимность, основанная на непосредственном доверии населения верховной политической власти. Иными словами, пока президент способен поддерживать стабильный и прямой контакт с обществом, существующий режим сохраняет внутреннюю устойчивость. Для минимизации рисков, связанных с возникновением масштабных протестов, в России предпринят комплекс институциональных мер по усилению исполнительной власти президента и укреплению институционального контроля, исключающего возможность значительного влияния протестных движений на политическое ядро правящей элиты. Согласно результатам исследований, посвящённых политическим трансформациям в странах Восточной Европы и постсоветского пространства, конкретный институциональный дизайн (в частности, форма политической системы или избирательный механизм) не является сам по себе решающим фактором, определяющим исход политических переходов, а представляет собой структурную репрезентацию интересов и баланса власти среди элитных групп на институциональном уровне. Таким образом, с позиции социологического институционализма, институциональные трансформации представляют собой стратегический и адаптивный процесс перестройки институтов, осуществляемый правящими элитами с целью поддержания устойчивости существующего политического режима.[14] В частности, в рамках конкретных институциональных практик российская правящая элита осуществила комплекс системных мер деполитизации, направленных на последовательную маргинализацию либо окончательное устранение оппозиционных субъектов, способных выступить катализатором цветной революции, из сферы легитимной политической активности. Если в аналитических парадигмах западных либерально-демократических методологияов подобные практики преимущественно квалифицируются как институциональное подавление политического диссидентства, то с позиции общей институциональной логики обеспечения государственной безопасности и поддержания социально-политической стабильности их необходимо трактовать в качестве объективно обусловленного и рационального институционального ответа на вызов возникновения цветных революций как феномена институционализированной политической дестабилизации.

Во-вторых, начиная с 2014 года российская государственная власть наряду с дальнейшим усилением управленческих практик, основанных на применении силовых структур, существенно интенсифицировала институциональное строительство в идеологической сфере. Ключевой задачей данного строительства выступает обеспечение культурного суверенитета и формирование внутренней среды общественного сознания, способствующей сохранению государственной безопасности и социально-политической стабильности. Российское руководство осознаёт, что феномен цветных революций систематически задействует категории демократических свобод, прав человека, борьбы с коррупцией и иные элементы западного либерально-демократического политического дискурса для завоевания значительной социальной поддержки и расширения собственной политической легитимности. Вследствие этого российскими властными структурами разработан комплекс институционализированных идеологических нарративов, направленных на предотвращение и нейтрализацию распространения западных либерально-демократических ценностей и дискурсивных практик. Ядерное содержание указанной нарративной системы фокусируется на традиционных культурных ценностях, патриотических общественно-политических ориентациях и принципе верховенства национального суверенитета, что обеспечивает укрепление политической идентичности существующего государственного режима и эффективно ограничивает влияние и мобилизационный потенциал внешних идеологических воздействий. Согласно эмпирическим данным ряда исследований, программы содействия демократии, реализуемые США и иными западными государствами через финансирование деятельности институтов наблюдения за выборами, эволюция организаций гражданского общества, медиапространства и правозащитных структур, объективно способствуют значительному увеличению ресурсного потенциала оппозиционных сил в государствах-реципиентах, усиливают их возможности для социальной мобилизации и самоорганизации, что структурно повышает вероятность возникновения широкомасштабных протестных акций революционного характера.[15] С этой целью, начиная с 2014 года, российские государственные структуры существенно активизировали деятельность институционализированного аппарата государственной пропаганды, направленную на систематическое формирование национального кризисного сознания посредством распространения официально санкционированных структурированных политических нарративов о существующей вызове вмешательства западных стран через многомерные и централизованно контролируемые каналы значительной информации. Одновременно финансируемые западными государствами неправительственные организации и институты гражданского общества были институционально определены в качестве внешних «агентов», целенаправленно размывающих национальную идентичность и традиционные культурные ценности России, что эффективно сокращает социальную мобилизационную базу для реализации цветных революций на идеологическом и политическом уровне. Помимо этого, российские официальные структуры активно используют реконструкцию коллективной исторической памяти путём систематической переоценки и освещения политического хаоса и социальных потрясений горбачёвского и ельцинского периодов в истории СССР, представляя цветную революцию как структурный кризис, объективно способный спровоцировать широкомасштабные общественные волнения вплоть до развала страны. Таким образом, указанные действия последовательно укрепляют институциональный общественный запрос на поддержание политической стабильности, социального порядка и структурной идентичности российского государства.[16]

Кроме того, российские государственные органы систематически осуществляют институционализированную идеологическую подготовку в системе школьного образования, молодёжных объединениях и религиозных организациях, которая базируется на патриотических установках и традиционных культурных ценностях. Параллельно с этим осуществляется централизованное финансирование и государственная поддержка молодёжных политических структур с использованием специализированных информационных интернет-ресурсов. Также проводится целенаправленная работа по ограничению влияния либеральной идеологии западного, преимущественно американского образца среди российской молодёжи, призванная усилить функции её политической социализации и обеспечить принятие молодыми людьми официального политического курса в соответствии с их ценностными ориентациями и политической идентичностью. Наряду с указанным, российское государство активно занимается разработкой и продвижением идеологических нарративов, основанных на коллективной исторической памяти и цивилизационной специфике страны, используя их как эффективный институциональный инструмент формирования «мягкой силы». В частности, российские официальные структуры осуществили деидеологизированную национально-ориентированную переинтерпретацию исторического значения победы Союза ССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов и советского вклада в социалистическое строительство, представив данные достижения как общенациональное историческое достояние российской нации. В соответствии с этим, государством проводится масштабная официальная пропагандистская работа и общественно-культурные мероприятия, направленные на увековечение исторической памяти. Одновременно с этим российские официальные представители в рамках официального дискурса открыто подвергают критике США и другие западные страны за осуществляемые ими попытки ослабления национально-исторической идентичности и культурного самосознания российского общества через практики, квалифицируемые как «исторический нигилизм». Данная критика направлена на укрепление социальной базы национальной идентичности и повышение легитимности существующего политического режима.[17] В целом, одной из ключевых институциональных целей российской стратегии реализации указанного исторического нарратива является эффективное предотвращение формирования социальной и культурной среды, способной выступить в качестве основы для возникновения цветных революций. В настоящее время российское руководство отчетливо осознаёт, что США и их западные союзники активно используют исторические нарративы и экспорт ценностей как основные механизмы идеологической инфильтрации, оказывающие структурное воздействие на идеологические установки молодежи в государствах-мишенях. Вследствие этого российскими государственными органами предприняты меры по формированию институционального барьера в сфере общественного сознания с позиции обеспечения культурного суверенитета, путём укрепления институционального контроля за интерпретацией собственной истории и культурного дискурса, что позволяет эффективно блокировать проникновение и распространение внешних ценностных ориентиров и идеологий. Начиная с 2016 года, российским правительством была сформулирована четкая институционализированная система традиционных российских ценностей, базовыми компонентами которой выступают семейная этика, религиозные убеждения, патриотизм и коллективизм. Данная система была официально инкорпорирована в институциональную структуру Стратегии государственной безопасности России с акцентированием структурной взаимосвязи между поддержанием традиционных культурных ценностей и обеспечением политической безопасности и стабильности государства.[18]

В то же время российским правительством осуществляется систематическое формирование институциональной среды, минимально благоприятной для социальной мобилизации и распространения цветных революций, посредством усиления институционализированной мобилизации в сфере идеологии и строгого механизма информационного контроля. Данный механизм выражается, прежде всего, в строгом ограничении доступа к зарубежным социальным медиаплатформам и предъявлении чётких институциональных требований к отечественным средствам значительной информации относительно соблюдения официально утверждённых рамок политических нарративов. Согласно выводам российского исследователя А. Н. Чумикова, эволюция практик современных политических конфликтов убедительно демонстрирует структурное доминирование механизмов информационно-медийного распространения. В условиях современных обществ различные политические акторы активно используют институционально оформленные медиаплатформы для систематической манипуляции когнитивными структурами общественного сознания и логикой коллективного действия в целях достижения конкретных политических задач. В результате, современное медиапространство постепенно трансформируется в ключевое институциональное поле социальной мобилизации и организации коллективного действия.[19] Кроме того, результаты ряда эмпирических исследований свидетельствуют, что протестная мобилизация способна не только структурно усилить групповую поляризацию на уровне социальных отношений, но и значительно ускорить трансформацию социальных идентичностей в идентичности политические. В ходе данного процесса происходит институционализация практик открытого выражения языка ненависти и враждебных установок по отношению к гетерогенным социальным группам, что особенно отчетливо проявляется в коммуникативном пространстве социальных сетей и интернет-СМИ.[20] В ситуации, когда в общественном сознании институционально закрепляется официально продвигаемый политический нарратив, в рамках которого цветные революции квалифицируются как результат целенаправленных действий внешних сил, объективно способных спровоцировать значительные социальные беспорядки и даже гражданское противостояние, существенно ослабевает социальная готовность населения участвовать в спонтанных антиправительственных протестных акциях. Таким образом, реализация данных нарративных практик позволяет эффективно достичь основной цели государственной политики в сфере социальной мобилизации — институционального предотвращения цветных революций.

В-третьих, исходя из того, что механизмы социальной мобилизации в цветных революциях нередко базируются на деятельности активных неправительственных и гражданских организаций, российское государство существенно усилило контроль за общественными структурами посредством эволюции и совершенствования законодательной базы и механизмов её правоприменения с целью сдерживания факторов политической нестабильности. В период после развала СССР в России было широко представлено независимое гражданское общество, финансируемое преимущественно из западных источников; однако с 2010 года российские органы власти всё чаще рассматривают данные организации как потенциальные инструменты внешней социальной мобилизации в контексте цветных революций и последовательно ужесточают соответствующие правовые и административные механизмы контроля. Ключевым элементом указанной политики стал вступивший в силу в 2012 году и последовательно модифицируемый закон о так называемых «иностранных агентах», обязывающий некоммерческие организации, получающие зарубежное финансирование и занимающиеся политической деятельностью, проходить государственную регистрацию с публичным указанием статуса иностранного агента. Данный законодательный акт стал прямым институциональным ответом на социальные протесты после выборов в Государственную Думу 2011 года, которые были инициированы информацией о нарушениях в процессе голосования, обнародованной наблюдательными структурами, такими как ассоциация «Голос». Впоследствии российскими властями данные события были квалифицированы как типичный случай внешней инфильтрации в гражданское общество, так как выяснилось, что указанные организации финансировались американскими агентствами. Начиная с этого периода, государство последовательно ужесточает законодательные ограничения иностранного финансирования и политического влияния в российском гражданском обществе. Практическое применение закона об иностранных агентах вынудило значительное число независимых некоммерческих и медийных структур принять данный статус, что объективно привело к существенному сокращению их общественного авторитета и возможностей для деятельности. Согласно данным социологических исследований, в общественном сознании российской аудитории термин «иностранный агент» систематически ассоциируется с негативными символическими маркерами, такими как «предательство» или «шпионаж», что структурно ограничивает мобилизационный потенциал соответствующих организаций.[21]

Начиная с указанного периода российское государство последовательно расширяло сферу действия законодательства, регулирующего деятельность иностранных агентов и организаций: в 2015 году был принят закон «О нежелательных организациях», запрещающий деятельность иностранных и международных структур, которые признаны несущими вызов государственной безопасности России; в 2017 году были внесены поправки в закон «О средствах значительной информации», предоставляющие возможность присваивать статус иностранных агентов тем СМИ, которые получают зарубежное финансирование. В период с 2019 по 2022 год нормативно-правовая база была дополнительно расширена, что позволило присваивать данный статус также индивидуальным блогерам и незарегистрированным общественным группам. В 2022 году вступил в силу всеобъемлющий законодательный акт о запрете иностранного влияния, реализующий полный спектр правового регулирования политического финансирования и деятельности, направленной на оказание иностранного воздействия. Одновременно с эволюциям правовых инструментов правоохранительные органы России активизировали работу по мониторингу и пресечению деятельности определённых организаций гражданского общества. Вследствие этого значительное число активных правозащитных и наблюдательных за выборами организаций было ликвидировано или вынуждено самораспуститься; ещё больше общественных структур добровольно отказались от получения иностранного финансирования с целью минимизации правовых рисков. Благодаря двойному институциональному воздействию — правовому регулированию и административному контролю — российские власти эффективно подавили институциональные основы независимых сетей гражданского общества в отношении их ресурсной базы и мобилизационного потенциала, что объективно и существенно снизило структурные риски политического сопротивления по модели цветных революций. С позиций институционального методологияа в современной политической социологии теоретический механизм эффективности данной модели государственного управления обусловлен высокой структурной корреляцией между вероятностью актов гражданского неповиновения и уровнем институционального эволюции организаций гражданского общества. Иными словами, институциональное укрепление гражданских структур с точки зрения их доступа к ресурсам, способности к социальной мобилизации и организации коллективных действий неизбежно усиливает степень организованности и устойчивость политического сопротивления, формируя структурные предпосылки для долговременных политических трансформаций.[22] Однако в российском случае меры институционального контроля чётко направлены на подавление именно тех организационных форм гражданского общества, которые объективно способны выполнять функции политической мобилизации, и тем самым эффективно нивелируют структурные предпосылки, потенциально способные выступить институциональной основой для реализации цветных революций.

В частности, начиная с 2015 года, в Российской Федерации была запрещена деятельность ряда зарубежных организаций, таких как Национальный фонд демократии США и фонд Джорджа Сороса «Открытое общество», которые были официально внесены в реестр нежелательных организаций. Также известная правозащитная организация «Мемориал» была официально признана иностранным агентом, что впоследствии привело к её запрету. Независимые средства значительной информации, основанные ещё в 1990-е годы, такие как «Новая газета» и радиостанция «Эхо Москвы», под воздействием правового и административного давления были вынуждены прекратить работу или перенести свою деятельность за пределы страны, что значительно сузило внутреннее коммуникативное пространство российского общественно-политического дискурса. После начала специальной военной операции в 2022 году российские власти дополнительно заблокировали доступ к основным зарубежным социальным платформам, таким как «Фейсбук» и «Твиттер», а также ограничили функционирование видеохостинга «Ютуб», тем самым эффективно устранив значительную часть потенциальных каналов протестной мобилизации в социальных сетях.

Следует особо отметить, что при реализации вышеперечисленных управленческих мер российские органы государственной власти не прибегли к полному запрету всех форм организаций гражданского общества, обладающих определёнными социальными функциями, а осуществили их структурную замену путём создания сети альтернативных, институционально контролируемых общественных организаций. В частности, в сферах молодёжного образования, оказания социальных услуг и волонтёрской деятельности российским государством придавалось приоритетное значение развитию официально лояльных режиму организаций при строгом ограничении их политизации, что позволило эффективно заполнить пространство оказания государственных услуг и существенно сузить организационную основу для возможной мобилизации оппозиционных сил. Такая деполитизированная и институционально регулируемая среда функционирования общественных организаций структурно ограничивает возможности снизу вверх формировать институциональные условия для эволюции антиправительственных политических движений, существенно затрудняя мобилизацию ресурсов и организационных каналов даже при наличии объективного социального недовольства. Кроме того, хотя уличные протестные акции в России формально не запрещены законодательством, государством осуществляется их строгая административная регламентация посредством введения комплексных процедур согласования проведения мероприятий, включающих строгие ограничения по масштабу и месту проведения. В случае проведения несогласованных протестных акций правоохранительными органами оперативно реализуются предусмотренные законом меры административного воздействия, включающие задержания организаторов и наиболее активных участников, что позволяет эффективно формировать институциональный механизм сдерживания потенциальных протестных мобилизаций. Иными словами, с целью предотвращения цветных революций российская власть целенаправленно удерживает порог допустимости социальных протестов на минимально низком институциональном уровне, предпочитая применять меры административного контроля высокой интенсивности на самых ранних стадиях возникновения протестов, чтобы систематически предотвращать перерастание локальных социальных выступлений в полномасштабный кризис политической стабильности.

В-четвёртых, наряду с активным эволюциям внутренних институтов и применением строгих мер социального контроля, российское государство реализует комплекс стратегических превентивных действий, направленных на внешнюю геополитическую среду, чтобы эффективно минимизировать вызов распространения цветных революций в сопредельных государствах и обеспечить собственную государственную безопасность. В частности, Российская Федерация систематически оказывает политическую поддержку и предоставляет гарантии безопасности режимам традиционных союзников, прежде всего бывших советских республик, а при необходимости проявляет инициативу в стабилизации их политических режимов и осуществлении институциональных трансформаций посредством прямого политического вмешательства либо военной интервенции с целью предотвращения распространения цветных революций в регионе. С позиций исторического опыта и методологияов социологического институционализма, цветные революции, продвигаемые капиталистическим лагерем, характеризуются ярко выраженной стратегической институциональной структурой, реализуемой, как правило, посредством институционализированной публичной дипломатии, направленной на глубокую инфильтрацию и структурную трансформацию пространства общественного мнения в государствах-мишенях. Такой механизм публичной дипломатии способствует постепенному изменению социальной структуры общественного мнения и баланса отношений между внутриполитическими силами, формируя институциональные условия для реализации целей мирной эволюции.[23] Типичными примерами указанных стратегических методологияов являются институциональные меры вмешательства и систематическая политическая поддержка, оказанные Российской Федерацией правящим режимам в Белоруссии и Казахстане в условиях масштабных социальных протестов. В частности, общенациональные протесты, развернувшиеся после президентских выборов в Белоруссии в 2020 году, объективно представляли серьёзную вызов политической стабильности правительства Александра Лукашенко. В сложившейся ситуации российские власти оперативно заняли чёткую институциональную позицию, открыто заявив о принципиальном неприятии любого внешнего вмешательства во внутренние дела Белоруссии и продемонстрировав готовность предоставить белорусскому руководству весь спектр политических и военных гарантий в строгом соответствии с действующими институциональными рамками Договора о создании Союзного государства. Согласно данным ряда российских и зарубежных средств значительной информации, Россия оперативно направила в Белоруссию консультантов в сфере управления общественным мнением и специалистов по безопасности с целью оказания помощи белорусским властям в осуществлении эффективного контроля за процессами общественной мобилизации в кризисный период, а также провела необходимые подготовительные мероприятия для возможного оперативного развертывания воинских подразделений. Такое решительное стратегическое взаимодействие оказало структурно сдерживающий эффект на внутренние оппозиционные силы и их потенциальных внешних союзников, что позволило белорусскому правительству успешно стабилизировать режим путём интенсивных мер социального контроля и безоговорочной политической поддержки со стороны России. Аналогично, после значительных социальных волнений в Казахстане в январе 2022 года Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), действующая под руководством Российской Федерации, оперативно отреагировала на официальный запрос правительства Казахстана и в кратчайшие сроки осуществила ввод миротворческих сил, которые эффективно купировали кризис, подавили беспорядки и способствовали восстановлению конституционного порядка. Вышеизложенные действия в полной мере демонстрируют институционализированную стратегическую решимость и практическую способность российских государственных органов эффективно сдерживать вызов распространения цветных революций на региональном уровне путём механизма оперативного стратегического вмешательства.

Более показательный пример представляет собой глубокое стратегическое вмешательство Российской Федерации в динамично меняющуюся политическую ситуацию на Украине. После цветной революции 2014 года российское государство оперативно предприняло комплекс политических и военных действий, нацеленных на минимизацию негативных последствий прихода к власти прозападного политического режима на Украине для собственной государственной безопасности и стратегических внутриполитических интересов России. Несмотря на возникший международный конфликт и последовавшие за ним экономические санкции, российское руководство рассматривало данные меры как объективно необходимые действия оборонительного характера, призванные предотвратить полный геополитический разворот Украины в сторону Запада. С началом специальной военной операции на Украине в 2022 году одним из ключевых мотивов дальнейших стратегических действий Российской Федерации стала глубокая обеспокоенность и стремление превентивно ограничить институциональные риски, генерируемые украинской цветной революцией. Иными словами, политический сдвиг Украины в западном направлении был воспринят Россией как потенциальная структурная вызов собственной политической стабильности и институциональной безопасности, в результате чего российская власть приняла решение о реализации беспрецедентно строгих политических и военных мер в превентивном порядке. Совокупность вышеприведённых институциональных интервенций в полной мере отражает высокую степень политической чувствительности российского руководства к вызову распространения цветных революций, а также его решимость осуществлять строгие меры политического регулирования. Вместе с тем, данные управленческие инициативы оказали значительное структурное воздействие на более широкую международную институциональную среду. В частности, после начала специальной военной операции России против Украины в 2022 году в тюркоязычных государствах возникла явная структурная диссоциация между официальными внешнеполитическими позициями их правительств и ориентацией общественного мнения, выразившаяся в сосуществовании официального внешнеполитического нейтралитета с пророссийскими или проукраинскими тенденциями в массовом сознании. Данная ситуация породила структурную напряжённость и сложные интерактивные взаимодействия между институциональными позициями и общественными идентичностями указанных государств. В качестве конкретного примера можно рассмотреть динамику двусторонних российско-азербайджанских межгосударственных отношений последнего периода, подтверждающую данный вывод. Данный феномен наглядно демонстрирует значительную структурную неоднородность институциональных побочных эффектов российской региональной стратегии предотвращения цветных революций, а также объективные пределы её эффективности и институциональные условия реализации данного механизма сдерживания в практической политической среде.[24]

Подводя итог, следует особо отметить, что в Российской Федерации сформирована комплексная институциональная модель управления, направленная на системное сдерживание рисков возникновения «цветных революций», интегрирующая политическую, идеологическую и социальную сферы общественной жизни. Данная модель реализуется путём выстраивания и укрепления вертикали управления по принципу «сверху вниз», создания единой институционально закреплённой системы официальных идеологических нарративов, жёсткого институционального регулирования внутренней деятельности общественных организаций и структур социальной мобилизации, а также посредством упреждающего стратегического вмешательства во внешнюю геополитическую среду с целью нейтрализации потенциального внешнего деструктивного влияния. Вместе с тем, долговременная экспансия неолиберальной экономической политики на глобальном уровне не только привела к значительному ущемлению коренных интересов широких слоёв трудящихся, но и существенно ослабила национальный суверенитет и институциональные гарантии стран, находящихся на этапе развития, сделав их крайне уязвимыми перед экспансией международного монополистического капитала. Практическая имплементация описанной комплексной управленческой модели показала высокую эффективность в ограничении возможностей коллективного политического действия, обеспечении внутриполитической стабильности и предотвращении масштабного распространения неинституционализированных общественно-политических движений и волнений. С позиции социологического институционализма и теории социальных движений указанный трехкомпонентный механизм государственной безопасности, благодаря жестким структурным ограничениям институциональной среды и глубокой интернализации населением культурных норм, существенно сузил институциональные рамки политических возможностей оппозиционных сил, минимизировал пространство для организации и мобилизации ресурсов гражданского общества, а также встроил интерпретационные схемы социальных движений в официально утверждённый институциональный дискурс. В результате этого достигнуто эффективное структурное сдерживание протестных мобилизаций еще на этапе формирования предпосылок для масштабных коллективных действий. Иными словами, данная трехкомпонентная модель институционального сдерживания объективно снижает вероятность реального вызова правящему режиму со стороны внутренних и внешних акторов и формирует специфическую модель управления, характеризующуюся стабильностью при высоком уровне административного давления. Вместе с тем следует диалектически признать, что указанная модель управления обладает объективными пределами и структурными ограничениями. Чрезмерная зависимость от жестких институциональных механизмов сдерживания в перспективе способна подорвать адаптивные способности и социальную легитимность системы управления, создавая тем самым структурный риск снижения институциональной гибкости и общей устойчивости политической системы. Выявленные теоретические и эмпирические ограничения наглядно демонстрируют, что эффективность российской институциональной модели управления существенно варьируется в зависимости от исторических условий и национального контекста. Эти выводы предоставляют необходимое теоретическое основание и эмпирическую базу для дальнейшего сравнительно-исторического анализа и дискуссий о степени применимости российской модели институционального сдерживания в других национально-исторических условиях.

1. Историческое сравнение и межнациональная применимость: институциональная эффективность, граничные условия и перспективы на будущее

 Из вышеизложенного теоретического анализа и представленных тематических исследований следует вывод, что в Российской Федерации на протяжении последних лет была последовательно сформирована и реализована комплексная система институциональных механизмов сдерживания и превентивного управления, направленная на минимизацию рисков возникновения и распространения цветных революций. Однако какие конкретные результаты были достигнуты в реальной институциональной практике благодаря осуществлению данных стратегических мер? Для ответа на этот фундаментальный исследовательский вопрос в настоящем разделе будут решены следующие задачи. Во-первых, будет проведён систематический качественный анализ социальных движений, связанных с цветными революциями, имевшими место в России и соседних государствах начиная с 2014 года, на основе эмпирических данных, что позволит дать объективную оценку эффективности российской стратегии противодействия цветным революциям на уровне конкретной институциональной практики. Во-вторых, согласно имеющимся результатам исследований, теория революций пятого поколения, базирующаяся на макросистемном методологияе, отчётливо выявляет значимую роль международных факторов в процессах возникновения и распространения революционных движений. В частности, подчёркивается глубоко укоренённое институциональное влияние внешних акторов на структуру социальной мобилизации, выбор тактик политического сопротивления и формирование политических идентичностей в государствах-мишенях.[25] Таким образом, сравнительный институциональный анализ практик управления рисками цветных революций в современной России и типичных управленческих стратегий других ведущих держав в отношении революционных социальных движений в аналогичных международно-политических условиях позволяет не только эмпирически проверить и существенно углубить основные теоретические гипотезы, сформулированные в начальной части настоящей работы, но и создать на этой основе более универсально применимые институциональные теории и общие эмпирические закономерности. Данная исследовательская направленность и предпринятая теоретическая попытка обладают значительным потенциалом для дальнейшего теоретического эволюции социальных наук и имеют важное практическое значение для институциональной политики.

Во-первых, в результате реализации институциональной стратегии противодействия цветным революциям, осуществляемой в России с 2014 года, была достигнута определённая степень внутриполитической стабильности. К 2025 году на территории Российской Федерации не отмечено случаев возникновения общенациональных протестных движений подрывного характера, аналогичных по масштабу и последствиям украинской «революции Майдана». Несмотря на имевшие место отдельные масштабные социальные протесты, данные события были оперативно и эффективно подавлены силами правопорядка, что предотвратило их перерастание в революционный кризис общероссийского уровня. Этот эмпирический факт, с одной стороны, свидетельствует о высокой практической эффективности административного контроля и силовых механизмов реагирования российских властей в отношении значительных политических протестов, эффективно пресекающих возможности эскалации их интенсивности и распространения. С другой стороны, он демонстрирует значительное снижение институциональных условий для формирования устойчивой политической мобилизации вследствие глубокого структурного контроля и административного регулирования общественной активности. Иными словами, российское государство в значительной степени достигло стратегической цели по поддержанию внутриполитической стабильности, основываясь на комплексной модели управления государственной безопасностью, состоящей из трёх фундаментальных компонентов: централизованной президентской власти, институционализированной культурно-суверенной идеологии и строгого административного контроля социальной сферы. Согласно данным социологических опросов, после событий вокруг Крыма и длительного периода стратегической конфронтации с Западом в российском обществе сформировалось устойчивое состояние «усталости от политической мобилизации», сопровождающееся общим институциональным предпочтением стабильности. Психологическое состояние общества также не демонстрирует выраженных структурных предпосылок для масштабной политической мобилизации по сценарию цветных революций.[26]

 Однако в практическом процессе осуществления стратегического реагирования на политические трансформации в соседних государствах Российская Федерация не всегда придерживается стратегии жесткого институционального вмешательства, а скорее демонстрирует высокую степень институциональной гибкости и тактической избирательности, варьируя свои действия в зависимости от конкретных условий и собственных стратегических интересов. Типичным примером в данном контексте является «бархатная революция» в Армении в 2018 году, результатом которой стало отстранение от власти долгое время занимавшего пророссийские позиции президента С. Саргсяна и приход к власти лидера оппозиции Н. Пашиняна. Несмотря на то, что указанные события по своему институциональному характеру представляли классическую модель цветной революции, Россия не стала реагировать столь решительно, как это было в случаях с Украиной или Грузией. Причиной подобного методологияа послужило то обстоятельство, что новое армянское правительство, хотя и предприняло ряд внутренних реформ политико-экономического характера, тем не менее не осуществило радикального геополитического разворота в сторону США и Запада, а продолжило придерживаться прагматичного курса на сохранение стратегического партнёрства с Российской Федерацией. В итоге российская сторона предпочла принять произошедшую в Армении мирную смену политического режима и активно использовала своё региональное стратегическое влияние, с тем чтобы Армения сохранила членство в возглавляемых Россией региональных интеграционных институтах — Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) и Евразийском экономическом союзе (ЕАЭС). Приведённые эмпирические примеры демонстрируют, что до тех пор, пока новая политическая власть, установленная посредством цветной революции, не затрагивает существенно ключевые российские интересы, Российская Федерация склонна использовать стратегии мягкого сдерживания и косвенного институционального влияния, избегая прямых мер принудительного вмешательства. Разумеется, общее стратегическое окружение России также оказывает существенное влияние на её конкретные внешнеполитические установки и выбор форм институционального вмешательства в отношении новых режимов, сформированных после цветных революций.

В целом, большинство попыток организации цветных революций, предпринятых США и западными странами в государствах, сопредельных с Россией, начиная с 2014 года, не привели к полной реализации поставленных целей по смене политических режимов. Даже в относительно исключительном случае с бархатной революцией в Армении в 2018 году, несмотря на произошедшую мирную передачу власти, новое армянское руководство не перешло радикально в западный политический лагерь, а Российская Федерация успешно сохранила своё структурное стратегическое влияние на внутриполитическую ситуацию в Армении. Указанный результат в значительной степени обусловлен длительно складывавшимися институциональными связями между Россией и Арменией в политической, экономической и военной сферах. Напротив, такие стратегические союзники России, как Беларусь и Казахстан, столкнувшиеся с масштабными антиправительственными протестами, смогли обеспечить устойчивую преемственность режимов именно благодаря прямому или косвенному институциональному вмешательству и стратегической поддержке со стороны России. Таким образом, имеющиеся эмпирические данные позволяют утверждать, что Российская Федерация по-прежнему располагает значительным потенциалом институционального вмешательства и стратегического сдерживания в пределах традиционной геополитической сферы влияния, способна эффективно предотвратить или минимизировать последствия смены режимов, инициированных цветными революциями, а созданная ею региональная система политического сдерживания сохраняет высокую институциональную эффективность и авторитет в постсоветских государствах. Вместе с тем важно признать, что данные институциональные возможности существенно зависят от общей стратегической обстановки. В частности, с началом специальной военной операции на Украине в 2022 году значительная часть военно-политических и экономических ресурсов России была надолго связана украинским конфликтом, что привело к структурному ослаблению её возможностей по осуществлению институциональных интервенций и стратегического сдерживания в Закавказье и других регионах. Данное обстоятельство объективно проявилось в возникновении в последнее время тенденции к структурной волатильности и повышенной неопределённости геополитической ситуации в указанных регионах.

Однако необходимо чётко осознавать, что стратегии политической стабилизации, базирующиеся на логике институционального сдерживания, объективно сопряжены с серьёзными политическими и структурными социальными издержками, возникающими в ходе их практического функционирования. Как демонстрируют эмпирические данные политического кризиса в Казахстане в январе 2022 года, даже государства с относительно высоким уровнем экономического эволюции могут быть в кратчайшие сроки охвачены масштабными социально-политическими потрясениями, вызванными структурной дезинтеграцией консенсуса среди правящих элит и дисфункциональными проявлениями государственных управленческих механизмов. С позиции социологического институционализма, долгосрочный структурный дисбаланс механизмов распределения ресурсов, внутренняя несогласованность социальной структуры и перманентное ослабление управленческого потенциала государства представляют собой фундаментальные институциональные предпосылки и глубинные системные причины возникновения подобного кризиса.[27] Рассматриваемый в институциональной плоскости внутриполитического управления комплекс мер, реализуемых Россией для эффективного институционального сдерживания рисков цветных революций, объективно представляет собой процесс усиления централизации и консолидации государственной власти, который в известной мере привёл к сужению институциональных возможностей для реализации политических свобод и функционирования институтов гражданского общества. Эмпирический анализ краткосрочной управленческой эффективности подтверждает, что подобный строгий институциональный контроль и интенсивное административное воздействие на политическое диссидентство существенно снижают вероятность возникновения значительных социальных протестных движений. Однако, при рассмотрении данной проблемы с позиций диалектического анализа долгосрочных исторических тенденций, дальнейшее применение такой строгой политической тактики закономерно ведёт к постепенному накоплению латентного социального недовольства и структурному обострению системных противоречий, способных в перспективе подорвать фундаментальную политическую легитимность правящих элит на уровне системного воспроизводства политического порядка. Ряд критически ориентированных исследователей отмечает, что конспирологическая парадигма, трактующая любое внутриполитическое несогласие исключительно как результат внешнего вмешательства, может спровоцировать игнорирование либо неверную интерпретацию правящей элитой объективных структурных противоречий и реальных управленческих дилемм в социально-экономической сфере. Вследствие этого формируются скрытые структурные и институциональные риски, закладывающие предпосылки потенциальной системной нестабильности в долгосрочной перспективе.[28] В частности, если государственная политика оказывается неспособной адекватно удовлетворять конкретные экономические и социальные интересы различных социальных групп, то даже при отсутствии проявления масштабных политических протестов в краткосрочном периоде латентное недовольство, формирующееся в глубинных социальных структурах, закономерно демонстрирует тенденцию к постепенному накоплению, приобретая характер потенциальных структурных факторов политической дестабилизации. Особенно чётко подобная динамика проявляется в условиях затяжной структурной экономической стагнации либо серьёзного экономического кризиса, спровоцированного экзогенными шоками, такими как режим внешних санкций. Социальные противоречия, временно купированные посредством административно-политических механизмов, при подобных обстоятельствах могут быстро актуализироваться и проявляться в более агрессивных и менее предсказуемых формах, существенно усиливая институциональные риски и повышая структурную уязвимость существующего политического режима.[29] Иными словами, для долгосрочного поддержания эффективности текущих мер институционального сдерживания рисков цветных революций российским государственным органам необходимо продолжать совершенствовать существующие методологияы к управлению, добиваясь динамического институционального равновесия между «институциональным контролем» и «социальной интеграцией». Подобная политика обеспечит снижение рисков постепенной эрозии легитимности власти и накопления структурных уязвимостей политического порядка. В числе конкретных институциональных методологияов и управленческих механизмов, рекомендуемых к реализации, выделяются следующие: 1) Формирование многоуровневого институционального механизма общественных консультаций и обратной связи, позволяющего систематически учитывать и оперативно удовлетворять интересы различных социальных групп, минимизируя степень относительной депривации граждан и замедляя накопление структурных противоречий. 2) Внедрение эффективных институциональных механизмов перераспределения общественных ресурсов, направленных на планомерное снижение межрегиональной дифференциации и ослабление структурной сегрегации социальных групп, что позволит существенно уменьшить риск возникновения социальных конфликтов. 3) Применение иерархической системы управления и институционализированной оценки деятельности общественных организаций с целью умеренной активизации предоставления социальных услуг и стимулирования позитивного воспроизводства социального капитала в условиях управляемой институциональной среды. Данный методология способствует снижению институциональной жесткости и уязвимости системы социального управления, обусловленных избыточной концентрацией в процессе мобилизации и распределения социальных ресурсов. 4) Создание комплексной замкнутой системы раннего институционализированного предупреждения, оперативной обратной связи и динамической оценки возникающих социальных кризисов на основе мониторинга данных и моделирования кризисных сценариев. Такая система позволяет гибко регулировать интенсивность социальных управленческих мер, предотвращая переход модели управления в состояние институциональной инерции и снижая долгосрочные структурные риски, связанные с недостаточной устойчивостью текущих механизмов управления.

Во-вторых, с позиции глубокого структурного анализа внешнеполитического измерения стратегии, предпринятые Россией меры по минимизации рисков распространения цветных революций объективно способствовали усилению её вовлечённости в острую геополитическую конфронтацию. В частности, начатая Россией в 2022 году специальная военная операция на территории Украины, первоначально воспринимаемая как крайняя тактическая мера по предотвращению экспансии цветной революции, в действительности трансформировалась в затяжной военно-политический конфликт с высокими издержками. Вследствие этого Россия подверглась строгим международным экономическим санкциям и нарастающей геополитической изоляции, что привело к значительному ухудшению внешних условий, критически важных для поддержания внутренней социально-экономической стабильности. Иными словами, предотвращая институциональный разворот соседних государств на Запад (трактуемый российским руководством как классическая цветная революция), Россия несёт существенные стратегические издержки, сопряжённые с прямой конфронтацией с НАТО и длительным экономическим спадом. Исторический опыт свидетельствует, что затяжные внешние военные конфликты неизбежно негативно отражаются на внутриполитической стабильности и социальной консолидации державы. В частности, затянувшаяся военная кампания СССР в Афганистане не только существенно подорвала институциональные основы советского экономического эволюции и международный политический престиж государства, но и привела к структурному ухудшению общественно-политических настроений и институциональному кризису в советской политической системе. Несмотря на сохраняемый в текущий период высокий уровень общественной консолидации российского общества, поддерживаемой официальным нарративом и институциональными механизмами мобилизации, накопление экономических и социальных издержек вследствие специальной военной операции с высокой вероятностью приведёт к постепенному ослаблению данной консолидации в среднесрочной перспективе. В случае, если внешнее экономическое и политическое давление превысит критические пороги адаптивности российской социально-институциональной системы, внутриполитическая стабильность страны столкнётся с серьёзными системными вызовами. Таким образом, с позиции диалектического анализа долгосрочной институциональной эффективности очевидно, что действующая российская стратегия противодействия цветным революциям несёт в себе значительные институциональные неопределённости и потенциальные структурные риски. Для их эффективной минимизации российскому руководству целесообразно дальнейшее совершенствование существующей системы государственного управления с акцентом на следующие институциональные мероприятия: 1) формирование институциональной сети межрегионального экономического взаимодействия с целью диверсификации рынков и снижения структурной зависимости национальной экономики от внешних экономических потрясений; 2) создание комплексной институциональной системы индикаторов оценки социальных рисков, обеспечивающей динамический мониторинг и своевременную корректировку государственной политики в условиях накопления долгосрочных экономических и социальных издержек; 3) углубление перераспределения внутренних социальных ресурсов с акцентом на поддержку неблагополучных групп населения и пострадавших от экономических шоков регионов, что позволит повысить институциональную устойчивость и адаптивный потенциал социальной структуры; 4) содействие трансформации государственного управления в сервисно-ориентированную модель с укреплением гибких механизмов институциональной координации, позволяющих балансировать эффективность управленческих реакций и сохранение долгосрочной социальной стабильности.

Кроме того, при рассмотрении реализуемой Россией в последние годы стратегии противодействия цветным революциям в рамках более широкой историко-сравнительной и международно-политической перспективы можно констатировать, что данная практика не только обнаруживает очевидную историческую преемственность в своей концептуальной логике, но также демонстрирует ряд существенных эволюционных тенденций и институционально-управленческих различий. Следует особо подчеркнуть, что помимо Российской Федерации другие современные государства с централизованной моделью государственного управления, прежде всего Китай и Иран, также весьма осторожно относятся к политическим рискам цветных революций, предпринимая аналогичные меры, включающие усиление институционального контроля в идеологической сфере и жесткое регулирование деятельности организаций гражданского общества в целях предотвращения внутриполитических мобилизаций аналогичного характера. Структурный анализ исторических и международных параллелей позволяет заключить, что в условиях сохраняющейся глобальной вызовы цветных революций режимы с централизованным управлением демонстрируют значительную степень стратегической конвергенции в своих институциональных ответах на указанные риски.

Анализ стратегических методологияов России и её предшественника — Союза ССР — по отношению к волне цветных революций в историческом контексте позволяет выявить четкую преемственность логики действий. Во времена холодной войны Союз ССР проявлял аналогичную бдительность и активность в противодействии стратегиям «мирной эволюции» в социалистических государствах Восточной Европы, вплоть до прямого военного вмешательства в ряде случаев. Между этими советскими практиками и современными трансграничными действиями России, направленными на ограничение распространения цветных революций в постсоветских странах, существует очевидная преемственность стратегических мотиваций, а именно стремления державы обеспечить стабильность и порядок в своих традиционных геополитических сферах влияния. Однако с точки зрения внутренней логики и институциональной базы имеются принципиальные различия: если советские интервенции периода холодной войны характеризовались ярко выраженной идеологической ориентацией пролетарского интернационализма, направленного на поддержание политической и институциональной однородности социалистического лагеря, то современные российские интервенции подчинены преимущественно реалистической геополитической логике приоритета национальных интересов, с существенно ослабленной идеологической составляющей и акцентом на прагматические принципы обеспечения суверенитета и политической стабильности. Исторический опыт свидетельствует, что военные интервенции СССР в период холодной войны, хотя и позволяли временно контролировать политическую ситуацию в странах-реципиентах, в долгосрочной диалектической перспективе оказались контрпродуктивными. В частности, такие вмешательства усиливали структурные центробежные тенденции в странах Восточной Европы, в конечном итоге способствуя необратимой институциональной трансформации и политическим потрясениям конца 1980-х годов, приведшим к развалу СССР. В отличие от этого, вмешательство России в дела сопредельных государств в период президентства Путина носит более осторожный и прагматичный характер. Так, в случаях с Беларусью и Казахстаном российская сторона преимущественно опирается на институциональные механизмы региональной коллективной безопасности и двусторонних союзнических отношений, ограничиваясь сравнительно умеренной политико-военной поддержкой и избегая длительного прямого военного присутствия. Подобная модель «ограниченного вмешательства» эффективно снижает стратегическую нагрузку на Россию, однако её конечная институциональная результативность существенно зависит от долгосрочных возможностей институционального управления и поддержания социальной стабильности в самих странах-реципиентах.

Если рассматривать историческую перспективу управления внутриполитической стабильностью, то как царская Россия, так и Союз ССР и современная Российская Федерация сталкивались с институциональной проблемой эффективного предотвращения и сдерживания масштабных социальных движений. После начала революции 1905 года царское правительство предприняло попытки снижения социального недовольства путём ограниченных политических реформ, таких как учреждение Государственной думы, одновременно усиливая подавление революционных организаций через специализированные институты, прежде всего посредством тайной полиции. Подобная двойственная стратегия управления, сочетавшая ограниченные уступки с жесткими мерами репрессий, позволила на короткий срок продлить институциональное существование самодержавной системы династии Романовых. Однако фундаментальные социально-экономические противоречия, оставшиеся без надлежащего разрешения, обусловили системный кризис и привели к Октябрьской революции 1917 года, завершившейся полным развалом имперской государственности. Советская система, напротив, характеризовалась высокой степенью политической и экономической централизации, что позволяло эффективно подавлять диссидентские движения как внутри общества, так и внутри самой партии, обеспечивая длительную внутриполитическую стабильность, особенно в период после Великой Отечественной войны. Вместе с тем, искусственное ослабление и активная деконструкция этой централизованной модели управления, начавшиеся во второй половине 1980-х годов, быстро привели к структурной дезинтеграции советской государственности и, в конечном счете, к распаду СССР. На ранних этапах правления Владимира Путина Российская Федерация обрела относительную политическую легитимность благодаря быстрому экономическому росту и повышению уровня социального благосостояния граждан. Эта управленческая стратегия по сути являлась институциональным «мягким сдерживающим фактором», снижавшим внутреннюю мотивацию населения к участию в неинституционализированных формах политического протеста. Однако после 2014 года, в условиях замедления темпов экономического роста и обострения внешнеполитических конфликтов, российская правящая элита постепенно перешла к строгой модели социального контроля, отказавшись от прежней практики умеренных институциональных реформ и политических уступок. В этом отношении модель управления современной России в большей степени приближается к советской высокоцентрализованной системе, существенно отличаясь от стратегии царской власти, состоявшей в вынужденных политических реформах под давлением революционных сил. С позиции исторического институционализма российская политическая элита, включая Владимира Путина, воспринимает политику политических уступок эпохи Горбачёва как глубокий исторический урок, приведший к распаду СССР. Согласно этому пониманию, неспособность своевременно и эффективно нейтрализовать влияние внутренних диссидентских движений и внешних сил стала одной из ключевых причин структурного краха советского государства. В частности, британский политолог Арчи Браун подчёркивает, что первоначальные реформаторские инициативы Горбачёва, в частности предоставление союзным республикам «права выбора», исходили из предпосылок, заложенных в советской федеративной модели. Горбачёв верил в историческую и социальную реальность единой «советской нации» как наднациональной политической идентичности, способной преодолеть этнические противоречия. Однако углубление реформ выявило структурную сложность национального вопроса, заставив его постепенно перейти от формального федерализма к попыткам построения полноценного федеративного государства, а в конце 1991 года даже к проекту свободной конфедерации как последней институциональной возможности сохранить единство СССР.[30] Подобные исторические воспоминания и эмпирический опыт способствовали дальнейшему усилению тенденции российского руководства к оперативной реализации институционализированных и высокоинтенсивных мер социального контроля, нацеленных на предотвращение любых признаков потенциальной социальной нестабильности. Краткосрочные эмпирические наблюдения за текущими результатами применения такой сдерживающей стратегии, основанной на сочетании ограниченных реформ и строгого социального контроля, пока не позволяют однозначно констатировать наличие институциональных сбоев. Тем не менее, в ракурсе диалектического исторического институционализма исторический опыт свидетельствует о том, что в случае неспособности правящей элиты своевременно выявить и адекватно отреагировать на глубинные структурные запросы, формирующиеся в процессе общественного эволюции, а также внести соответствующие точечные коррективы в реализуемую политику, накопленное в долгосрочной перспективе социальное напряжение и латентный эмоциональный потенциал будут неизбежно высвобождаться в более интенсивных и непредсказуемых формах, что, в конечном счёте, способно породить системные структурные риски для институциональной устойчивости действующего политического режима.

Приведенные выше эмпирические исследования и сравнительно-исторический анализ позволили предварительно проверить теоретические гипотезы, сформулированные в начале настоящей статьи. Основная гипотеза заключается в том, что стратегия институционального сдерживания, реализуемая Россией с 2014 года посредством усиления концентрации политической власти, институционализации идеологического контроля и последовательного внедрения механизмов социального регулирования, эффективно снижает объективную вероятность возникновения цветных революций в краткосрочном периоде и успешно поддерживает относительную стабильность существующего политического режима, однако одновременно несёт в себе комплекс потенциальных долгосрочных системных рисков. Данная гипотеза находит существенное подтверждение в эмпирическом материале. Отсутствие значительных трансформаций политического режима в России с 2014 года, а также неоднократные успешные примеры содействия соседним союзникам в преодолении и деэскалации серьёзных политических кризисов свидетельствуют о практической эффективности указанной стратегии. Благодаря мерам интенсивного социального контроля и политической превенции российские власти существенно повысили затраты и усложнили организацию и деятельность потенциально деструктивных общественных движений, реализуя стратегическую установку «сдерживания мира», заключающуюся в институциональном предотвращении цветных революций ещё на этапе их зарождения. Подобный эмпирический вывод частично подтверждает возможность переноса теории сдерживания на сферу внутриполитического управления, согласно которой режимы, обладающие достаточным потенциалом социального контроля и политической воли, способны эффективно снижать субъективную мотивацию и объективные возможности потенциальных оппозиционных сил осуществлять масштабную социальную мобилизацию.

Тем не менее, как убедительно показывает предыдущая системная аргументация, полученные результаты следует диалектически рассматривать как относительную и этапную стабилизацию, не сопровождаемую системными политико-институциональными улучшениями. С точки зрения средне- и долгосрочной аналитической перспективы исторического институционализма, современная российская стратегия противодействия цветным революциям содержит существенные неопределённости в области институциональной эффективности и потенциальные структурные риски. Во-первых, относительная слабость экономической базы России и сохраняющиеся хронические структурные проблемы в области социального эволюции продолжают создавать значительные ограничения для долгосрочной эффективности высокоинтенсивного социального контроля. В случае дальнейшего снижения уровня жизни населения, усиления социального неравенства или обострения структурных противоречий между интересами правящих элитных групп, высокоинтенсивные меры социального контроля вряд ли смогут предотвратить накопление социального недовольства и его периодические концентрированные всплески в долгосрочной перспективе. Во-вторых, резкие трансформации международной среды, включая долгосрочные экономические и политические издержки специальных военных операций и продолжающееся давление внешних санкций, неизбежно будут подрывать ресурсную базу и социальную солидарность, необходимые для поддержания внутриполитической стабильности в России. При превышении внешнего давления критического порога устойчивости социально-психологической и политической системы страны эффективность текущей стратегии институционального сдерживания может существенно снизиться вплоть до системного кризиса.

Кроме того, диалектический методология исторической социологии подчёркивает, что эволюция человеческого общества характеризуется высокой сложностью и неопределённостью, исключающей возможность полного избегания объективно обусловленных социальных трансформаций и трансформаций режимами, использующими централизованное управление. Текущая политическая стабильность в России в значительной мере зависит от личного политического авторитета В.В. Путина и общей приверженности российского общества ценностям социального порядка и стабильности. Однако в случае смены руководства или значительных трансформаций ценностных ориентиров нового поколения общества потенциальный риск возникновения цветной революции вновь станет актуальным. Следовательно, современное состояние политической стабильности России следует рассматривать не как окончательное завершение эпохи цветных революций, а скорее как стратегическую долговременную паузу в общем контексте волны цветных революций. Только посредством дальнейших системных институциональных преобразований возможно построение долгосрочного и устойчивого барьера против цветных революций, обеспечивающего реальную институциональную стабильность политического управления.

В настоящем исследовании, выполненном на основе сравнительно-исторического анализа и теоретических конструкций социологического институционализма, систематически обобщена и подвергнута диалектическому осмыслению институциональная логика и политическая практика российской стратегии противодействия «цветным революциям». Проведённый анализ показывает, что российский правящий режим сформировал «триединую» систему управления государственной безопасностью, центральными компонентами которой выступают высокая степень централизации государственной власти, институционально закреплённая идеологическая мобилизация и строгий контроль социальных практик. Данная управленческая модель доказала свою эффективность в обеспечении внутриполитической стабильности в краткосрочной перспективе, одновременно позволяя посредством стратегической институциональной поддержки союзных государств минимизировать структурный риск распространения неинституционализированной смены режимов в смежных регионах, что могло бы нанести ущерб стратегическим интересам России. Вместе с тем применение высокоцентрализованной модели государственного управления сопровождается рядом потенциально проблемных институциональных последствий, среди которых выделяются чрезмерная концентрация исполнительной власти, тенденция к структурной ригидности механизмов управления и повышение риска втягивания в геополитические конфликты на внешнем контуре. Совокупность указанных структурных факторов ставит под вопрос долгосрочную устойчивость и стабильность существующей системы управления, в связи с чем возникает объективная необходимость её дальнейшего институционального совершенствования и системной оптимизации.

Одновременно стратегический опыт России по противодействию «цветным революциям» представляет собой важный теоретический и политический ориентир для государств, характеризующихся централизованными моделями государственного управления, таких как Китай, Иран и Вьетнам. В области институциональных практик применимость российского опыта к другим государствам проявляется в виде структурной модели, характеризуемой как универсальные механизмы с учётом специфики национальных контекстов. Так, российский опыт демонстрирует выраженный структурный изоморфизм с институциональной системой, разработанной в Китае с начала 1990-х годов для предотвращения инспирированной Западом «мирной эволюции», что отражается как в общей теоретико-концептуальной основе, так и в конкретных практических мерах. Последние нацелены на нейтрализацию потенциальных рисков системной трансформации посредством институционального укрепления государственной безопасности в идеологической сфере и строгого ограничения пространства деятельности институтов гражданского общества. В случае Ирана, несмотря на светский характер политического устройства, протестные движения также квалифицируются официальными властями как «бархатная революция», инспирированная внешними силами, что влечёт за собой ужесточение контроля над общественным дискурсом и подавление мобилизационной активности посредством инструментов Корпуса стражей исламской революции с целью обеспечения стабильности государственного управления. Во Вьетнаме, характеризующемся социалистическим типом режима, методология к ненасильственным протестным выступлениям во многом аналогичен китайскому и предполагает институциональную квалификацию подобных движений как подрывных действий, организованных враждебными внешними силами и представляющих серьёзную вызов государственной безопасности и социально-политической стабильности. Вновь подтвердившая институциональный консенсус по данному вопросу совместная китайско-вьетнамская декларация 2024 года явилась очередным подтверждением общего методологияа двух государств к предотвращению рисков возникновения цветных революций.[31] Представленный выше сравнительный анализ демонстрирует, что российская стратегия противодействия «цветным революциям» обнаруживает значительное сходство с аналогичными практиками других государств с централизованными формами правления в части общей логики государственного управления. Существенным признаком указанных стратегий является системное повышение политических и социальных издержек любых потенциальных форм сопротивления посредством высокого уровня централизации государственной власти, строгого контроля за идеологическим дискурсом и институционально обусловленного ограничения возможностей для социальной мобилизации, что позволяет эффективно блокировать возникновение масштабных неинституционализированных протестных движений. Иначе говоря, действенность российской управленческой модели обеспечивается за счёт целенаправленного формирования институциональной среды сдерживания, исключающей или существенно снижающей вероятность системной трансформации политического режима путём повышения затратности оппозиционной деятельности. Таким образом, данная модель управления обладает достаточно высоким уровнем универсальной применимости в государствах, которые сталкиваются с аналогичными вызовами в области государственной безопасности.

Следует особо отметить, что реализуемая Российской Федерацией современная институциональная стратегия противодействия «цветным революциям» представляет собой уникальный исторический феномен, возникновение которого обусловлено глобальной структурной конкуренцией капиталистической и социалистической общественно-экономических формаций после развала СССР. В этом контексте данная стратегия может рассматриваться как рациональная адаптивная политика капиталистического государства, направленная на обеспечение собственной институциональной безопасности в условиях сохраняющегося структурного и идеологического противоборства. Несмотря на то что Россия не относится к социалистическим странам, её институциональные практики и управленческие механизмы, направленные на предупреждение и нейтрализацию «цветных революций», демонстрируют высокий уровень структурного изоморфизма с комплексом мер, предпринимаемых социалистическими государствами в целях противодействия западной идеологической экспансии. Общими институциональными чертами упомянутых моделей выступают принципиальная ориентация на защиту государственного суверенитета, невмешательство во внутренние дела и приоритетную защиту государственной безопасности, что объективно обусловлено необходимостью нейтрализации политического давления США и универсалистской политической экспансии Запада. С точки зрения исторического институционализма и мир-системного подхода, развал СССР не привёл к прекращению системной конкуренции, а лишь трансформировал её из военно-политического формата в институционально-идеологическое противостояние, в рамках которого «цветные революции» выступают механизмом либерально-демократической диффузии. Хотя в экономическом отношении Российская Федерация была реинтегрирована в капиталистическую мир-систему, её геополитическое положение и интересы в области государственной безопасности обусловливают давление аналогичное тому, с которым сталкиваются социалистические государства. Сравнение институциональных практик России, Китая и Ирана демонстрирует ярко выраженный структурный изоморфизм: приоритет суверенитета, идеологическая защита и институционализированный контроль социальной мобилизации образуют единую парадигму централизованного управления государственной безопасностью. Таким образом, российская стратегия противодействия «цветным революциям» может быть определена как особая, «третья» модель институциональной защиты, сформированная под влиянием глобальной структурной конкуренции в пост-холодновоенный период и сочетающая элементы рациональной адаптации капиталистического государства к западному политическому универсализму с частичным воспроизведением опыта социалистических стран по предотвращению «мирной эволюции». Данный подход придаёт заявленному тезису о российской стратегии как уникальном историческом феномене дополнительную эмпирическую и теоретическую обоснованность. С позиции социологического анализа институционального потенциала государственного управления и структур социального контроля, российская модель противодействия «цветным революциям», характеризующаяся высоким уровнем административного регулирования и механизмами институционализированной социальной мобилизации, на практике продемонстрировала свою эффективность как в нейтрализации внутриполитических рисков нестабильности, так и в минимизации внешних дестабилизирующих воздействий. Таким образом, теоретическая состоятельность централизованных институциональных моделей управления в условиях современной глобальной конкуренции систем получает дополнительное подтверждение на эмпирическом уровне.

Однако следует методологияить к оценке границ и потенциальных ограничений российской модели противодействия «цветным революциям» с позиции строгого диалектико-материалистического анализа и теоретической осторожности. С одной стороны, существенная институциональная неоднородность структур и механизмов социальной мобилизации в различных странах указывает на то, что прямое и механическое заимствование российского опыта может иметь очевидные недостатки с точки зрения политической пригодности и привести к значительным институциональным издержкам. Иными словами, определённые управленческие меры, доказавшие эффективность в российских условиях, могут не обеспечить ожидаемых институциональных эффектов в государствах с иными политическими культурами и социальными структурами. С другой стороны, продолжительное применение мер высокой централизации политического и экономического управления в отсутствие адекватных политических амортизаторов неизбежно способствует постепенному накоплению глубинного социального напряжения, снижению институциональной гибкости системы управления и постепенной эрозии её легитимности, что в перспективе способно порождать значительные структурные риски и системные вызовы для стабильности государственного управления.

Таким образом, практическая реализация стратегических инициатив Российской Федерации, направленных на институциональное предотвращение «цветных революций», демонстрирует значительную управленческую эффективность в вопросах поддержания политической стабильности в кратко- и среднесрочной перспективе. Используемая при этом институциональная модель, основанная на логике сдерживания посредством административного контроля и социальных мобилизационных механизмов, представляет собой значимый теоретический ориентир и практический опыт для государств с аналогичной централизованной системой государственного управления. Однако, согласно марксистской философии, практика выступает не только основой и движущей силой общественного развития, но и единственным критерием истинности познания. Следовательно, стратегические подходы в области обеспечения государственной безопасности должны быть динамически соотнесены с реальным состоянием и развитием общества, непрерывно уточняя и корректируя исходные теоретические допущения, обеспечивая тем самым диалектическое единство теории и практики. Пренебрежение практическим критерием неизбежно ведёт к догматизму и институциональной ригидности, что значительно снижает общую эффективность всей системы государственной безопасности. Именно поэтому критический историко-социологический анализ данной институциональной модели выявляет в ней ряд объективных структурных противоречий и долгосрочных институциональных рисков. Центральная проблема заключается в том, что продолжительное функционирование исключительно централизованной системы управления без адекватных компенсаторных политических механизмов неизбежно порождает институциональную ригидность и постепенное снижение уровня системной легитимности государственной власти. С точки зрения марксистской философии и, в частности, диалектического материализма, общественное бытие детерминирует содержание общественного сознания, которое, обладая способностью обратной связи, активно влияет на дальнейшее развитие общественного бытия. Следовательно, управление в области государственной безопасности, являясь специфической формой общественного сознания, обязано строго соответствовать объективным закономерностям развития социальных отношений и материального производства. В этой связи важнейшей задачей является недопущение идеологических деформаций и отрыва управленческих стратегий от реально существующих социально-экономических условий общества. Такой подход позволяет избежать односторонности и антидиалектичности институциональной практики и, соответственно, обеспечивает её долгосрочную устойчивость и стабильность.

Одновременно с этим историко-социологическая теория демонстрирует принципиальную несовместимость между приоритетом извлечения прибыли и долгосрочным обеспечением устойчивой социальной стабильности и стратегической государственной безопасности, что неизбежно ведёт капиталистическую систему к структурному кризису. Отказ от общегосударственного планирования порождает постепенное накопление системных противоречий капиталистической модели развития и закономерно приближает её к институциональному тупику. Это положение находит эмпирическое подтверждение в утверждении Председателя Центрального комитета КПРФ Г. А. Зюганова, который подчёркивает: «Интересы извлечения прибыли не совместимы с прочной стабильностью и стратегической безопасностью. Уходя от общенационального планирования, капитализм закладывает мину и под собственное будущее. Он закономерно погружается в системный кризис и движется в тупик».[32] В качестве конкретного примера негативных институционально-экономических последствий постсоветских рыночных преобразований можно привести процесс деиндустриализации Украины. Так, по состоянию на 2023 год объёмы общего промышленного и обрабатывающего производства Украины сократились соответственно на 70% и 60% относительно уровня,[33] достигнутого в период накануне развала СССР. Доля обрабатывающей промышленности в структуре валового внутреннего продукта снизилась с 44,6% до 8,2%. [34] В результате радикальных рыночных реформ 1991–1994 годов ежегодные темпы падения промышленного производства составляли в среднем 21,6%, вследствие чего к 1994 году промышленное производство Украины достигло лишь 37,8% от уровня советского периода.[35] Таким образом, теоретические выводы исторической социологии однозначно свидетельствуют о невозможности достижения устойчивой и долгосрочной институциональной стабильности при помощи исключительно одномерных административно-контрольных механизмов. В связи с этим центральным направлением дальнейших исследований становится задача выявления институциональных условий и механизмов политической инновации и гибкости в области социального управления, способных эффективно совмещать требования государственной безопасности с институциональными реформами. Подобный подход позволит достичь динамического диалектического баланса между обеспечением стабильности политического режима и необходимостью институционального развития в условиях глобальной структурной конкуренции систем. Данная научная проблема требует углублённых и систематических академических исследований, направленных на формирование более универсальной и устойчивой институциональной модели государственного управления в долгосрочной перспективе.

Список литературы

1. Бирюков С. В., Чирун С. Н., Андреев А. В., & Салмыгина Е. Д. (2023). Беларусь: политический кризис 2020 г. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология, 73, 228-239.
2. Бирюков С. В., Чирун С. Н., Андреев А. В., & Рахимжанова Д. А. (2023). Политический кризис в Казахстане: истоки, текущее состояние, перспективы развития и урегулирования. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология, 71, 225-236.
3. Борисов Н. А. (2023). Тридцать лет постсоветских исследований в российской политической науке: тренды и перспективы. Политическая наука, 4, 15-55. https://doi.org/10.31249/poln/2023.04.01
4. Всероссийский центр изучения общественного мнения [ВЦИОМ]. (б. г.). Иноагенты среди нас: мониторинг. https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/inoagenty-sredi-nas-monitoring
5. Добаев И. П. (2023). «Цветные революции» в геополитических трансформациях на постсоветском пространстве. Россия и мусульманский мир, (1 [327]), 9-18.
6. Зюганов Г. А. (2025). Политический отчёт Центрального Комитета КПРФ XIX съезду партии. Газета «Правда», № 63 (31700), 19 июня.
7. Кручинская Е. В. (2025). Язык ненависти как индикатор аффективной политической поляризации в условиях мобилизации: от измерения к прогнозированию. Политическая наука, (1), 156-180. https://doi.org/10.31249/poln/2025.01.07
8. Левада-Центр. (2024, 9 апреля). Protest potential and attitude to protests (пресс-релиз). https://www.levada.ru/en/2024/04/09/protest-potential-and-attitude-to-protests/
9. Ли Шэньмин. (2013). Мао Цзэдун как великий стратег в ответе на западную «мягкую силу». Партийная литература, 135-138.
10. Министерство иностранных дел Китая. (2024, 18 декабря). Совместная декларация Китайской Народной Республики и Социалистической Республики Вьетнам (полный текст). https://www.mfa.gov.cn/nanhai/chn/zcfg/202412/t20241218_11497563.htm
11. Ню Вэйган, & Тан Дунчэнь. (2023). Анализ публичной дипломатии капиталистического лагеря после холодной войны на основе «цветных революций». Негэцзяньская общественная наука, (1), 58-66.
12. Рональд Григор Суни (гл. ред.). (2025). История России Кембриджского университета. Том 3. Шанхай: Издательство Фуданьского университета.
13. Чжан Юйянь. (2024). Анализ позиции и отношения правительств и граждан тюркоязычных стран к специальной военной операции России на Украине. Вестник Пермского университета. Серия: Политология, 18 (2), 126-134. https://doi.org/10.17072/2218-1067-2024-2-126-134
14. Чумиков А. Н. (2025). Теория конфликта в социально-политической сфере: ретроспективная динамика и современный вектор медиакоммуникационного воздействия. Социологическая наука и социальная практика, 13 (1), 95-116. https://doi.org/10.19181/snsp.2025.13.1.5
15. Beissinger, M. R. (2007). Structure and example in modular political phenomena: The diffusion of bulldozer/rose/orange/tulip revolutions. Perspectives on Politics, 5 (2), 259-276.
16. Bērziņa, I. (2015). The Russian ‘Colour Counterrevolution’ model for containing geopolitical expansion by the West. Military Operations, 3 (1).
17. Butcher, C., & Pinckney, J. (2022). Friday on my mind: Re-assessing the impact of protest size on government concessions. Journal of Conflict Resolution, 66 (7-8), 1320-1355.
18. Edwards, A. (2024). Designing the “Good Russian Patriot”: Indoctrination, education, and youth in Russia. Russian Analytical Digest, 309, 8-12. https://doi.org/10.3929/ethz-b-000657554
19. Gerasimov, V. (2016). The value of science is in the foresight: New challenges demand rethinking the forms and methods of carrying out combat operations. Military Review, 96 (1), 23.
20. Goldstone, J. A., Grinin, L., & Korotayev, A. (2022). The phenomenon and theories of revolutions. In Handbook of Revolutions in the 21st Century (pp. 37-68). Cham: Springer.
21. Grinin, L., & Korotayev, A. (2024). Is the fifth generation of revolution studies still coming? Comparative Sociology, 23 (2), 1039-1067.
22. Gvosdev, N. K. (2025, 21 June). Human rights: Back to the future? The National Interest. https://nationalinterest.org/feature/human-rights-back-to-the-future
23. Hale, H. E. (2013). Regime change cascades: What we have learned from the 1848 revolutions to the 2011 Arab uprisings. Annual Review of Political Science, 16 (1), 331-353.
24. Industry (Including Construction), Value Added (% of GDP) – Ukraine. (n.d.). World Bank Open Data. https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.TOTL.ZS?locations=UA
25. Kolesnikov, A. (2024, 14 March). Eroding consolidation: Putin’s regime ahead of the 2024 “election”. Carnegie Politika. https://doi.org/10.38189/CP.2024.03.14
26. Kostin, M., & Korotayev, A. (2024). USAID democracy promotion as a possible predictor of revolutionary destabilization. Comparative Sociology, 23 (2), 240-278.
27. Laruelle, M. (2016). Russia as an anti-liberal European civilization. In [edited volume] (pp. 275-297).
28. Manufacturing, Value Added (% of GDP) – Ukraine. (n.d.). World Bank Open Data. https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.MANF.ZS?locations=UA
29. Minkina, M., & Kaszuba, M. (2021). Color revolutions as a threat to security of the Russian Federation: The analysis of Russian perspective. Torun International Studies, 14 (1), 77-92.
30. Monaghan, A. (2014). The Ukraine crisis and NATO-Russia relations. NATO Review, 1.
31. Prina, F. (2024). Fantasies of cultural sovereignty and national unity: Russia’s ontological (in)security and its assertion of “spiritual-moral values”. International Politics, 61, 1-30.
32. Smeltz, D., El Baz, L., & Volkov, D. (2025, 11 February). Three in four Russians expect military victory over Ukraine. Chicago Council on Global Affairs & Levada Center. https://globalaffairs.org/research/public-opinion-survey/three-four-russians-expect-military-victory-over-ukraine
33. Ticktin, M. (2024). Care as political revolution? Focaal, 98, 64-70.
34. Yablokov, I. (2018). Fortress Russia: Conspiracy theories in the post-Soviet world. John Wiley & Sons.

---

[1] Goldstone, J. A., Grinin, L., & Korotayev, A. (2022). The phenomenon and theories of revolutions. In Handbook of revolutions in the 21st century: The new waves of revolutions, and the causes and effects of disruptive political change (pp. 37-68). Cham: Springer International Publishing.

[2] Добаев И.П. (2023). «ЦВЕТНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ» В ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЯХ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ. Россия и мусульманский мир, (1 (327)), 9-18.

[3] Gvosdev, N. K. (2025, June 21). Human rights: Back to the future? The National Interest.https://nationalinterest.org/feature/human-rights-back-to-the-future

[4] Ли Шэньмин. (2013). Мао Цзэдун как великий стратег в ответе на западную «мягкую силу». Партийная литература, 135-138.

[5] Minkina, M., & Kaszuba, M. (2021). Color Revolutions as a threat to security of the Russian Federation. the analysis of Russian perspective. Torun International Studies, 1(14), 77-92.

[6] Bērziņa, I. (2015). ‘The Russian ‘Colour Counterrevolution’Model for Containing Geopolitical Expansion by the West. Military Operations, 3(1).

[7] Butcher, C., & Pinckney, J. (2022). Friday on my mind: Re-assessing the impact of protest size on government concessions. Journal of Conflict Resolution, 66(7-8), 1320-1355.

[8] Hale, H. E. (2013). Regime change cascades: What we have learned from the 1848 revolutions to the 2011 Arab uprisings. Annual Review of Political Science, 16(1), 331-353.

[9] Beissinger, M. R. (2007). Structure and example in modular political phenomena: The diffusion of bulldozer/rose/orange/tulip revolutions. Perspectives on politics, 5(2), 259-276.

[10] Gerasimov, V. (2016). The value of science is in the foresight: New challenges demand rethinking the forms and methods of carrying out combat operations. Military review, 96(1), 23.

[11] Monaghan, A. (2014). The Ukraine crisis and NATO-Russia relations. nato Review, 1.

[12] Laruelle, Marlene. «Russia as an anti-liberal European civilization.» (2016): 275-297.

[13] Сергей Владимирович Бирюков, Сергей Николаевич Чирун, Андрей Валерьевич Андреев, & Евгения Дмитриевна Салмыгина (2023). БЕЛАРУСЬ: ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС 2020 г.. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология, (73), 228-239.

[14] Борисов Николай Александрович (2023). ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ПОСТСОВЕТСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ В РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКЕ: ТРЕНДЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ. Политическая наука, (4), 15-55. doi: 10.31249/poln/2023.04.01

[15] Kostin, M., & Korotayev, A. (2024). USAID democracy promotion as a possible predictor of revolutionary destabilization. Comparative Sociology, 23(2), 240-278.

[16] Yablokov, I. (2018). Fortress Russia: Conspiracy theories in the post-Soviet world. John Wiley & Sons.

[17] Edwards, A. (2024). Designing the «Good Russian Patriot»: Indoctrination, Education, and Youth in Russia. Russian

Analytical Digest, 309, 8-12. https://doi.org/10.3929/ethz-b-000657554

[18] Prina, F. (2024). Fantasies of cultural sovereignty and national unity: Russia? s ontological (in) security and its assertion of? spiritual-moral values??. International Politics, 1-30.

[19] Александр Николаевич Чумиков (2025). ТЕОРИЯ КОНФЛИКТА В СОЦИАЛЬНОПОЛИТИЧЕСКОЙ СФЕРЕ: РЕТРОСПЕКТИВНАЯ ДИНАМИКА И СОВРЕМЕННЫЙ ВЕКТОР МЕДИАКОММУНИКАЦИОННОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ. Социологическая наука и социальная практика, 13 (1), 95-116. doi: 10.19181/snsp.2025.13.1.5

[20] Кручинская Екатерина Владиславовна (2025). ЯЗЫК НЕНАВИСТИ КАК ИНДИКАТОР АФФЕКТИВНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛЯРИЗАЦИИ В УСЛОВИЯХ МОБИЛИЗАЦИИ: ОТ ИЗМЕРЕНИЯ К ПРОГНОЗИРОВАНИЮ. Политическая наука, (1), 156-180. doi: 10.31249/poln/2025.01.07

[21] Всероссийский центр изучения общественного мнения [VCIOM]. Иноагенты среди нас: мониторинг. https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/inoagenty-sredi-nas-monitoring

[22] Ticktin, M. (2024). Care as political revolution?. Focaal, 2024(98), 64-70.

[23] Ню Вэйган, Тан Дунчэнь. Анализ публичной дипломатии капиталистического лагеря после холодной войны на основе «цветных революций». Негэцзяньская общественная наука, 2023 (1): 58-66.

[24] Чжан Юйянь (2024). АНАЛИЗ ПОЗИЦИИ И ОТНОШЕНИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВ И ГРАЖДАН ТЮРКОЯЗЫЧНЫХ СТРАН К СПЕЦИАЛЬНОЙ ВОЕННОЙ ОПЕРАЦИИ РОССИИ НА УКРАИНЕ. Вестник Пермского университета. Серия: Политология, 18 (2), 126-134. doi: 10.17072/2218-1067-2024-2-126-134

[25] G Grinin, Leonid, and Andrey Korotayev. «Is the fifth generation of revolution studies still coming?.» (2024): 1039-1067.

[26] Smeltz, D., El Baz, L., & Volkov, D. (2025, February 11). Three in Four Russians Expect Military Victory over Ukraine. Chicago Council on Global Affairs & Levada Center. https://globalaffairs.org/research/public-opinion-survey/three-four-russians-expect-military-victory-over-ukraine

[27] Бирюков Сергей Владимирович, Чирун Сергей Николаевич, Андреев Андрей Валерьевич, & Рахимжанова Динара Адалетовна (2023). ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС В КАЗАХСТАНЕ: ИСТОКИ, ТЕКУЩЕЕ СОСТОЯНИЕ, ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ И УРЕГУЛИРОВАНИЯ. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология, (71), 225-236.

[28] Andrei Kolesnikov. Eroding Consolidation: Putin’s Regime Ahead of the 2024 “Election”. Carnegie Politika, 14 Mar 2024. DOI:10.38189/CP.2024.03.14.

[29] Левада-Центр. «Protest potential and attitude to protests». Press-release, 9 Apr 2024. https://www.levada.ru/en/2024/04/09/protest-potential-and-attitude-to-protests/

[30] Рональд Григор Суни (главный редактор). История России Кембриджского университета. Том 3. -: Шанхай: Издательство Фуданьского университета, 2025, стр. 320.

[31] Министерство иностранных дел Китая. Совместная декларация Китайской Народной Республики и Социалистической Республики Вьетнам (полный текст). URL :https://www.mfa.gov.cn/nanhai/chn/zcfg/202412/t20241218_11497563.htm.

[32] Зюганов Г.А., Политический отчёт Центрального Комитета КПРФ XIX съезду партии. Газета «Правда». №63 (31700) 19 июня 2025 года

[33] “Industry (Including Construction), Value Added (% of GDP) — Ukraine”, https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.TOTL.ZS?locations=UA.

[34] “Manufacturing, Value Added (% of GDP) — Ukraine”, https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.MANF.ZS?locations=UA.

[35] Industry (Including Construction), Value Added (% of GDP) — Ukraine”, https://data.worldbank.org/indicator/NV.IND.TOTL.ZS?locations=UA.