Свою поездку в южный город Чимкент, куда меня привёл первый брак на местной девушке, я называю командировкой. Сказать об этом союзе, что он был неудачным — значит ровным счётом ничего не сказать.
Собственно, на эту спутницу жизни меня навёл мой друг и однокурсник Виктор Фомин, с которым мы делили комнату в общежитии. Это был парень более чем открытый и искренний, из простой рабочей семьи, жившей в Новосибирске в районе ОбьГЭС. Его сестра присмотрела невесту для него самого, но Виктору она не приглянулась. А я оказался по соседству — честно скажу, не очень удачливый и продвинутый в этих делах… Подошло время, когда большая часть студентов на нашем потоке уже поженились или вышли замуж. Я же, толкач-толкачом, сидел в общежитии и ждал распределения после получения диплома.
Будем честными, тогда меня уже заедало то, что по-научному называется теорией отчуждения. Порой я ходил на городские танцплощадки с их поскакушками, но параллельно читал философские брошюрки на эту тему, зная, как молодого человека в миллионном городе может внезапно подкосить лютая тоска и одиночество. А девчонку сестра Виктора так нахваливала! С виду всё и правда казалось идеальным. На работе сестра видела её скромной, аккуратной и обходительной — чего ещё желать? Но внешность оказалась более чем обманчивой. Внутри всё было устроено совершенно иначе.
Собственно, этот сложный характер и привёл её когда-то из южного города в город на Оби. Внутри неё полыхал выжигающий пламень страстей. Это был несчастный человек с душой, глубоко травмированной изломанными семейными обстоятельствами, который вряд ли мог принести кому-то счастье. И это «счастье» выпало именно мне. По существу, с таким человеком у нас вряд ли могло сложиться что-то ладное. Так всё в итоге и вышло, если говорить предельно откровенно и без лишних эпитетов.
Но именно эта поездка и весь ужас тамошней запредельной жизни сделали из меня того, кем я в конце концов стал (что я и сам теперь обнаруживаю с большим и нескрываемым удивлением!). Именно она выковала меня прежнего и вывела на совершенно иной вектор развития. При любом другом, более благополучном стечении житейских обстоятельств этого бы никоим образом не случилось. Я заплатил более чем дорогую цену за ту поездку. Но нет худа без добра: парадоксально, однако именно бывшая супруга сделала из меня человека, за что ей, наверное, стоит сказать спасибо. Сломав мою судьбу, она заставила меня переродиться. Бьюсь об заклад: без этого излома я никогда не открыл бы в себе тех сил и талантов, что проявились позже.
Все ребята и девчата с нашего потока так и проработали в снабжении. Помнится, Тамарка-однокурсница годы спустя удивлённо восклицала при встрече: «Слушай, каким ураганом тебя вообще занесло в наш институт?» И в самом деле: это был престижный экономический вуз, но специальность у нас знакомилась сугубо приземлённая — «Экономика и планирование материально-технического снабжения».
Вопреки этому снабженческому началу, именно пережитый надрыв превратил меня в творца: журналиста, литератора, индженира-конструктора и дизайнера. А ещё — редактора далеко не самой плохой в крае газеты, у руля которой я бессменно простоял десять лет. За это время я лично подготовил и сверстал более 500 номеров, опубликовав в них одних только карикатур и рисунков более полутора тысяч. Херлуф Бидструп тут отдыхает! Шучу, конечно, но объём работы был колоссальный.
Именно невыносимая жизнь с ней заставила меня в своё время проштудировать от корки до корки всего Достоевского, а роман «Идиот» перечитать пять раз. По злой иронии судьбы, она и жизнь свою кончила запредельно лютой, страшной гибелью — точь-в-точь как героиня этого романа. Да и характером своим она была более чем похожа на Настасью Филипповну. Жила она там, кстати, в том самом злополучном днепропетровском микрорайоне Тополь, дома которого в июне 1997 года в буквальном смысле ушли под землю из-за жуткого техногенного оползня. В конце девяностых, в самый разгар разверзшегося тогда жестокого мирового экономического кризиса, она уехала на Украину, в Днепропетровск. Там и оборвался её земной путь. Происходило нечто запредельное: чтобы просто выжить, после основной работы в какой-то строительной конторе она подрабатывала кондуктором в ночном трамвае. Как же напористо, помнится, она звала меня уехать вместе с ней в этот город! Днепропетровск был совершенно случайной точкой в её биографии. Из тех краёв, а точнее — из Кривого Рога, была родом жена её брата Николая. Сегодня, вглядываясь в контуры промелькнувшего времени, это совпадение кажется особенно нелишним подчеркнуть.
Многое с той поры изменилось, много утекло воды. Чимкент из сравнительно небольшого города в 350 тысяч человек, обладавшего всеми обязательными атрибутами динамично развивающегося социалистического центра, превратился в Шымкент — современный город-миллионник. Теперь он оброс новыми приметами времени: собственным Арбатом, огромной вычурной соборной мечетью (как это нынче водится) и небоскрёбами, куда же без них. А ведь когда-то здесь работал огромный свинцовый комбинат, в посёлке которого я жил. Позже его буквально смели с лица земли, а уцелевшие стометровые трубы потом ещё долго и тяжело рвали динамитом. Фосфорный завод-гигант постигла та же участь, а его помпезный Дворец культуры экскаваторами раскрошили на щебёнку. Но какое умиление вызывают нынешние веяния: теперь в Старом городе строят бутафорскую глинобитную крепость. В каждой местной интернет-группе, посвящённой городу, сквозит благостное умиление по поводу того, как привольно и хорошо жилось кочевому народу в степных кибитках. При этом как-то забывается, что реальная историческая крепость Чимкента была глинобитным укреплением Кокандского ханства, а вовсе не цитаделью какого-то местного князя или хана.
Там, в Чимкенте, жила большая, канительная, во многом неблагополучная семья, обременённая кучей хлопот и внутренних неурядиц. Нахлынувшее новое время раздавило и разорвало это фамильное гнездо так люто, буквально в клочья. Зная всё это теперь, перечислять былые беды и грустно, и неохота. Из этого домашнего пламени их дочь когда-то отчаянно пыталась сбежать на север, да так и не смогла найти счастья на чужбине. Когда думаешь обо всём этом всеохватывающе и полномасштабно, сопоставляя с сутью нашей человеческой жизни, ужас просто-таки продирает до костей. Как и судьбы людей за это время были безжалостно переломаны — раз на пять, через колено. Теперь, когда уже нет в живых ни отца, ни матери, былое кажется окончательно отрезанным.
Если пытаться воссоздать биографию нашей семьи, то это ожившие страницы романов Георгия Маркова о сибирской династии Строговых — с такой же монументальной драмой и изломами на крутых поворотах истории. У Вовки Кузнецова, мальчишки по линии Абраменко из Междуреченска, рано умер отец, мать тяжело и долго болела, и он рос долгие годы в селе Урлапово у дяди и тёти, познав всю строгость и сиротство сибирского детства. Нет больше Виктора Фомина — того самого яркого, деятельного парня, комнатного товарища по общежитию. Его жизнь сложилась нелепо и обидно: он погиб в горниле тех самых «незабываемых», проклятых многими девяностых, пав жертвой безумных обстоятельств, которые преследовали всех нас в эпоху великого перелома. Давно нет и двоюродной сестры моей, Нади Сидоровой, так рано и безвременно ушедшей. История её короткой жизни — это отдельная рана: вспомнишь, и сердце зайдётся тупой, глухой болью от осознания того, сколько надежд и чистых девичьих мечтаний было безжалостно растоптано бездушным временем…
Всё, что осталось от того поколения — это груда писем и пожелтевших открыток. Они сами по себе стали раритетами. Один только их строгий советский вид и лаконичное оформление говорят об ушедшей в небытие эпохе — великой цивилизации с её символами славы, трудового подвига и целеустремлённости в будущее. Туда, в то завтра, где сегодня рать сытых аналитиков и бестолковых блогеров всех мастей рисуют нам исключительно ужасы, кризисы и грядущий апокалипсис. Всё то, что наполняло наши дни смыслом, теперь стало достоянием глубокой, занесённой пеплом истории.
В этой пожелтевшей пачке отчётливо выделяются несколько семейных архивов:
Первый пласт — большая, основательная переписка с братом Юрием. Он начинал свой воинский путь в сержантской школе в Омске, а затем нёс суровую службу в бескрайних песках Монголии, в пустыне Гоби, неподалёку от Сайшанда. Теперь никаких групп советских войск у нашей страны нет ни в Венгрии, ни в Германии, ни в Монголии. Иногда я смотрю в интернете на заросшие бурьяном руины наших некогда цветущих военных городков, и душу буквально выворачивает наизнанку. Стало ли миру уютней и теплей от этих капитуляций и перемен? Это главный, повисший в пустоте вопрос вопросов.
Второй пласт — пронзительная, тёплая переписка с родителями. В их строчках — вечная тревога за сына, бытовые хлопоты и осколки той стабильности, которую мы тогда не умели ценить.
Третий пласт — письма и почтовые отправления из родного села от многочисленных родственников по линии отца и матери: Абраменко и Сидоровых. Мои родные тётки, Зоя и Поля, вышли в своё время замуж за мужчин, носивших эти фамилии, пустив крепкие корни. Тут же хранятся весточки от двоюродного брата Владимира, который после окончания Томского политехнического института честно отслужил на Тихоокеанском флоте.
Четвёртый пласт — конверты из прославленного алтайского колхоза «Родина». Строчки от двоюродной сестры Натальи Сидоровой и её матери, тёти Таи. И среди них — драгоценное, написанное нетвёрдой рукой письмо от бабушки Дуни, Авдотьи-Евдокии Семёновны, хранительницы нашего родового очага.
Пятый пласт — весточки от Блещавенко, присланные старшей маминой сестрой, тётей Ниной, из Новоалтайска. И здесь же — горькие письма от Лидии Русаковой, вдовы моего большого, верного друга Михаила Русакова из Барнаула, так несправедливо рано ушедшего из жизни.
Шестой пласт — переписка с девчонками, которые когда-то жили в общежитии вместе с Наташкой. Они работали в «Теплопроекте» — мощном институте Сибири, проектировавшем гигантские теплоэлектроцентрали для всей страны. Помню Галку — бойкую, озорную девчонку. Она была родом из Усть-Каменогорска, там же окончила архитектурно-строительный институт. Годы спустя, когда я работал в «Союзгипрорисе», судьба свела меня с архитектором из нашей группы Дуйсеном Камаловым. Все звали его ласково Дусей — коротышка, но архитектор от бога, с редким талантом. Оказалось, он отлично знал Галку по институту, знал и её мужа. А потом пришла страшная весть: Дусена убили прямо в общежитии, где он жил. Кто, за что? Из сегодняшнего дня этого уже ни за что не узнать. Сама же Галка перед самым нашим отъездом успела выйти замуж и уехала в родной город. Рядом с ней в комнате жила Валя — тихая, застенчивая девушка, приехавшая из Курска, со своей непростой, извилистой биографией. Долго не могла устроить личную жизнь, а когда наконец вышла замуж — первенец её умер… Жизнь била наотмашь. В этой же пачке лежит поздравительная открытка от двоюродной тёти Марии Васильевны Русиной и залитые солнцем приветы с Сахалина от Игоря Кима (Ким Ин Со) — весёлого, компанейского парня, который жил в общежитии на улице Фрунзе по соседству с нами и был на пару курсов младше.
Седьмой пласт — долгая, доверительная и честная переписка с другом Виктором Фоминым. Последний бумажный рубеж нашей юности.
Восьмой пласт — единственное, но оттого особенно дорогое письмо мне от Наташки, отправленное в далёкий Сары-Агачский сенокосный лагерь. Сквозь пыль и зной сенокоса эти строчки дышали прохладой и надеждой.
Девятый пласт — письмо от Николая Баранова. Когда-то я бывал у него в Алма-Ате, когда ездил в служебную командировку в Госстрой республики и возил тяжёлые планшеты из «Союзгипрориса». Уже тогда по всему было видно, что Николай живёт тяжело, нескладно. Там, за закрытыми дверями, полыхал какой-то свой внутренний семейный ад. Это его письмо написано под тяжёлым впечатлением от чего-то страшного, у него случившегося. Баранов в отчаянии даже переезжал на какое-то время из Алма-Аты обратно в Родино, пытался жить у матери, надеясь зализать раны. А потом всё равно вернулся назад, в свой омут. Глядя сегодня во всей полноте на его изломанный путь, я глубоко затруднюсь назвать его жизнь счастливой.
Десятый пласт — весточка от двоюродного брата Жени Сидорова, бережно украшенная его собственными забавными рисунками.
Замыкает эту пачку бумажного небытия одиннадцатый раритет — потрёпанная карта Казахской ССР за 1975 год. Разворачиваешь её на столе, и взгляд сам скользит по контурам областей, ориентируясь в старых, родных названиях населённых пунктов. В тех самых точках, где когда-то в молодости приходилось бывать по работе и жизни, и которые в массе своей теперь безжалостно переименованы новой властью на новый лад.
Смотришь на эти конверты, на пожелтевшую карту, и понимаешь: целая родовая вселенная уложилась в несколько связок писем, отправленных из великой страны, которой больше нет на карте. А мир вокруг стремительно поделился на суверенные анклавы.
Владимир Бровкин, Алтайский край
