Опубликованные в альманахе статьи Льва Сорникова представляют собой примечательное явление на фоне современного левого дискурса, который слишком часто увязает в некритичном восхвалении прошлого или в абстрактном конструировании идеальных моделей будущего. Автор предпринимает попытку вернуться к фундаментальным теоретическим основам марксизма, заново ставя вопрос о том, кто именно должен являться главным субъектом социалистических преобразований. Для историка марксизма, ориентированного на традиции критического анализа, данный подход ценен прежде всего тем, что он переносит фокус внимания с государственной машины на сам рабочий класс, чья историческая роль оказалась фактически девальвирована как в поздней советской практике, так и в программах многих современных левых партий.
В своем разборе ленинского наследия Сорников обращается к тексту декабря тысяча девятьсот семнадцатого года, напоминая о первоначальном импульсе революции, который трактовал социализм как живое творчество масс, а не как продукт кабинетного законотворчества. Автор проводит важный водораздел между ранней советской концепцией рабочего контроля и той заформализованной, бюрократизированной системой соревнований, которая утвердилась в послевоенном СССР. Эта позиция во многом созвучна критике бюрократического перерождения советского государства, которую в свое время развивала Левая оппозиция во главе с Львом Троцким. Сорников справедливо указывает, что постепенное отчуждение трудящихся от реального управления производством и распределения его результатов превратило рабочий класс из правящего субъекта обратно в категорию наемных работников у монопольного государственного работодателя. Этот процесс кастовой замкнутости номенклатуры, начавшийся задолго до пятидесятых годов, закономерно привел к падению доверия к системе, дефициту и, в конечном счете, к событиям в Новочеркасске и последующему демонтажу советского проекта.
В статье, посвященной критике современных утопистов, Сорников выполняет необходимую санитарную работу для левого движения, жестко выступая против казарменных тенденций и попыток реабилитировать методы принудительного труда. Его критика авторов, предлагающих решать социальные проблемы методами изоляции или лагерного администрирования, методологически верна. Подневольный труд доказал свою экономическую и историческую несостоятельность, и попытки выдать его за социалистическую добродетель лишь дискредитируют марксистскую мысль. Автор обоснованно напоминает, что социализм не может строиться на страхе и подавлении инициативы снизу.
Вместе с тем, анализируя предложенные Сорниковым решения, невозможно обойти вниманием определенные теоретические противоречия. Концепция государственного нормативирования, которую автор выдвигает в качестве панацеи для освобождения труда, сама по себе несет элементы того планового централизма, который он критикует. Идея, согласно которой Госплан способен рассчитать долгосрочные ценовые нормативы для колоссального спектра современной высокотехнологичной продукции так, чтобы избежать волюнтаризма, выглядит чрезмерно оптимистичной. Без полноценного восстановления функционирования системы Советов, без развитой рабочей демократии и свободы внутрипартийной дискуссии любые, даже самые прогрессивные экономические нормативы рискуют превратиться в очередной инструмент бюрократического давления на коллективы. Кроме того, примеры передовых народных предприятий, на которые ссылается автор, функционируют внутри капиталистической рыночной экосистемы, и их опыт нельзя механически экстраполировать на всю экономику без изменения природы самой государственной власти.
Несмотря на эти дискуссионные моменты, общая направленность работ Сорникова заслуживает поддержки. Автор не ограничивается фиксацией исторических ошибок, а ищет конкретные экономические механизмы, которые могли бы преодолеть отчуждение пролетариата от средств производства. Он прямо указывает на то, что нынешнее руководство парламентских левых сил фактически отказалось от развития теории, предпочитая заниматься поверхностной публицистикой. Статьи Сорникова ценны тем, что они стимулируют серьезную дискуссию о природе переходного периода, заставляя вспомнить, что подлинный марксизм — это не догма и не слепое преклонение перед государственным аппаратом, а инструмент освобождения трудящихся масс.