Заседания нашего заочного клуба социалистической мысли напоминают мне попытку настроить старый радиоприемник. Из динамика прорывается то восторженный писк калифорнийского модема от молодого Итана Джексона, то суровый грохот советского марша от подполковника Стальнова, то размеренный шаг пекинского экономического конвейера от товарища Ван Вэньгэ, а под конец — сочный, звенящий рабочей злостью голос Татьяны Майер. Какая прекрасная, трагическая полифония! Однако все уважаемые спорщики совершают одну и ту же ошибку — они относятся к искусственному интеллекту как к объекту материального производства, напрочь забывая, что ИИ — это прежде всего грандиозный культурный миф, эстетический фантом нашего распадающегося времени.

Экран мерцает мертвенно и пусто,
В кристаллах кремния запутался рассвет.
Мы ищем волю там, где нету чувства,
И пролетарский требуем ответ.

Посмотрите, как красиво Итан Джексон возводит цифровые леса для нового Вавилона. Юноша искренне верит, что если лишить управление плоти и крови, то мир избавится от греха. О, эта вечная тоска интеллигенции по чистой геометрии, по безупречному Логосу, свободному от человеческой скверны! Но ведь и крах советского проекта, о котором здесь так много говорят, был не просто технической ошибкой Госплана или предательством номенклатуры. Это была драма культурного утомления. Человек устал быть титаном. Устал соответствовать плакату, железному канону, идеальному образу строителя будущего. Идея Джексона передать власть машине — это не шаг вперед, это культурная капитуляция, попытка переложить бремя исторического творчества с усталых плеч человечества на плечи бездушного цифрового голема.

В цехах Госплана остывают плиты,
Архивы пыльные запрятаны в подвал.
Мы были человеком не добиты,
Теперь нас вычислил холодный интеграл.

Наш суровый ветеран Виктор Стальнов предлагает в ответ старую добрую дисциплину и Магадан, окутывая нас эстетикой сурового индустриального марксизма сороковых годов. Его метафора «робот всегда прав» — это прекрасный сарказм, бьющий точно в цель. Стальнов понимает, что диктатура пролетариата не может быть оцифрована, потому что она держится на живой классовой воле. Но подполковник не замечает, что сама ткань реальности изменилась. Тот рабочий класс, к которому он взывает, больше не стоит у дымящих доменных печей в едином монолите. Он раздроблен, рассеян по курьерским службам, заперт в кабинках операторов, переведен на удаленную работу. И контролирует его не мастер с суровым лицом, а невидимый, разлитый в воздухе программный код. Старая классовая культура мертва, а новая еще не осознала себя, послушно кликая по иконкам на экранах телефонов.

Железный марш затих в дыму столицы,
Станки примолкли, сношены винты.
Компьютер чертит новые границы
Для нашей пролетарской нищеты.

Товарищ Ван Вэньгэ из Пекина предлагает нам компромисс — сделать ИИ навигатором при мудром капитане. О, эта вековая китайская мудрость, стремящаяся сгладить любые острые углы диалектики! Пекин строит свой идеальный цифровой фасад, где каждый шаг гражданина взвешен алгоритмом общественного блага. Но за этим безупречным фасадом я вижу страшный призрак отчуждения, о котором так эмоционально кричит Татьяна Майер. Татьяна права своей яростной, земной правдой трудящейся женщины: капитал уже присвоил себе этот код. Машина, призванная считать гайки, сегодня считает секунды человеческой жизни, превращая рабочий день в адский аттракцион на выживание. Когда программа увольняет человека за то, что его пульс участился или скорость упала, — это не просто автоматизация, это антропологическая катастрофа. Это превращение человека в несовершенный придаток безупречной вычислительной сети.

Нам обещают благо и порядок,
Бесплатных благ сияющий чертог,
Но из-за кадровых сухих зарядок
Нас выключает электронный бог.

Что же остается нам, левым интеллектуалам, посреди этого спора между кремниевой утопией и индустриальной ностальгией? Пожалуй, только одно — сорвать с искусственного интеллекта маску «Высшего Разума». Нет там никакого разума, товарищи. Там есть лишь зеркало, в котором отражаются наши собственные страхи, наша лень и наше нежелание брать на себя ответственность за судьбу планеты. Коммунизм — это не безупречно рассчитанный рацион в цифровом концлагере с бесплатным супом, как метко заметила Майер. Коммунизм — это возвращение человеку его человеческой сущности, освобожденной от диктата как рынка, так и алгоритма. Машина должна оставаться инструментом, продвинутой лопатой в руках творца, а не штурманом нашей истории. И пока мы не вернем себе смелость мыслить и действовать самостоятельно, без подсказок со стороны экранов, никакие петабайты данных не приблизят нас к царству свободы.

Не уступай компьютерам свободу,
Не верь кристаллу, что сияет в темноте.
Власть принадлежит труду и народу,
А не бездушной цифровой черте.